— Коллеги, у нас три часа, чтобы разобрать этого симпатягу.

Получить комплимент от невидимой пока обладательницы уверенного голоса оказалось неожиданно приятно. Возможно, это был первый в моей жизни. Другое дело, что обстоятельства хорошему настроению совсем не располагали — я пришел в себя от удара затылком о холодную поверхность стола, куда только что был брошен безо всякого почтения.

Пока меня укладывали, расправляя руки-ноги и расставляя рядом гремящие металлом ящики с инструментом, сквозь прищуренные веки разглядел потолок высокого круглого зала, где несущие балки сходились в форме колеса Сансары. Символичный рисунок для залитого светом луны секционного зала морга — назначение помещения понял сразу. Только совсем не понимаю, кто я и как здесь оказался.

Разгоняя полумрак помещения, над столом ярко вспыхнула лампа дневного света, оставив лишь белое свечение перед взором. Я никак не пошевелился, продолжив наблюдать через сомкнутые веки за склонившимися надо мною тенями.

— Ревенант, возраст около двадцати, — продолжал уверенный женский голос. — Тело и лицо чистые, ни единой клановой или родовой татуировки, значит перед нами имперский барон бумажной аристократии, так что искать его если и будут, то не очень усердно.

— Он не может быть из боярского сословия? — раздался новый девичий голос, гораздо менее уверенный чем предыдущий.

— Нет. Его в одежде привезли, бояре так не ходят, — одна из теней жестом показала куда-то в сторону. — Все, собрались-приступаем. По экспресс-анализу все стандартно, тем не менее делаем все четко по правилам. Петерман, тебя тоже касается. И надень халат уже! Касатонова, на тебе в первую очередь живая кровь и извлечение желез, вскрытие полости черепа в самом конце, вот этот вот инструментарий весь в сторону пока. Да, будь внимательна — капиллярные сети в центральной части тела у ревенантов гораздо обширнее, чем у людей, если потеряем хоть немного ихора останешься без премии. Это ясно?

— Ясно. Варвара Геннадиевна, у него веки подрагивают, — девичий голос заметно дрогнул от волнения, похоже впервые в подобном участвует.

— Естественно, он же после импакта!

— Так мы живого человека будем вскрывать?

— В нем уже ни души, ни разума, Касатонова, — проскользнуло в уверенном голосе раздражение. — Теперь это организм, считай как лобстер. Ты же не испытываешь этический дискомфорт, когда их живыми в кипящую кастрюлю бросаешь?

С утверждением «ни души, ни разума» я бы поспорил — ясность мысли полная, воспринимаю происходящее четко. Более того, чувствую присутствующих — слева уверенная в себе женщина, справа неизвестный Петерман источает дух табака с амбре ядреного перегара — такой только дешевый алкоголь дает, а рядом с ним мнется волнующаяся девушка. Слышу четко, как она тихонько носом шмыгнула. Восприятие на максимуме, проблемы лишь с памятью — звенящая пустота в голове такова, словно неизвестные уже извлекли мой мозг.

— Я ни разу не ела лобстеров, — произнесла вдруг неуверенная практикантка.

— Премию получишь, попробуешь. Так, ну что с лицом опять, что еще случилось?

— Варвара Геннадиевна, он только что пальцами пошевелил.

Надо же, какая глазастая. А пальцы да, подрагивают: только что сознательно проверил — чувствительность полная, несмотря на звон в голове состояние «встань и иди».

— Стандартные конвульсии, — в уверенном голосе появились наставительные интонации. — Касатонова, импакт — это выбивающий душу из тела ментальный удар, конечно у него после него пальцы подрагивать будут! Некоторых еще и привязывать приходится, особенно когда резать начинаешь — для сохранения свойств ихора и желез нам необходимо работать с условно-живым организмом. При этом ни боли, Касатонова, ни страданий он уже не чувствует — гуманная обработка, так что скальпель в руки и за работу. Поняла? — уверенный голос заледенел.

— Да, профессор Эсперанса, — официально ответила напрягшаяся практикантка.

— Вперед, я за монитор.

Раздался звук шагов — обладательница уверенного голоса отошла, сделал несколько шагов назад и Петерман. Одновременно в свете яркой лампы надо мной шире нависло очертание склонившейся девушки. Левой рукой я перехватил коснувшийся плеча скальпель, а правой ударил — вскинув от груди словно в жесте римского салюта, вбивая ребро ладони в шею. Практикантка обмякла, оседая на пол, а я выдернул скальпель из ее руки и перелетел через невысокий бортик массивного стола, прокатился по полу и плечом толкнул в стену Петермана, в ответ сипло дохнувшего на меня прогорклым перегаром.

Неприятно похолодил ступни кафельный пол, но сухой — это хорошо, ноги не скользят. Разбег в два шага, прыжок обратно через стол по направлению последнего звучания уверенного голоса. Передо мной сразу появилось испуганное лицо в медицинской маске и надвинутом ниже бровей колпаке, так что видны только испуганные темные глаза с сетью мелких морщинок. Бить не стал, а крепко обнял женщину, плотно к ней прижавшись, избегая возможного удара коленом между ног. Профессор Эсперанса испуганно вскрикнула, когда я потянул ее за собой в танцевальном пируэте, одновременно вкладывая скальпель в узкую женскую ладонь и сжимая ее своей поверху.

Шаг, еще шаг — словно вальсируя, но гораздо более стремительно, я провел даму как партнершу по круглому залу вдоль стены, так что в очередном развороте скальпель прошелся прямо под медицинской маской Петермана, только-только поднявшегося и утвердившегося на ногах. Видимо переборщил с дозами жидкой храбрости настолько, что реакция заторможена и еще не понимает происходящее. И не поймет уже никогда — из перерубленной шеи веером вылетел фонтан крови, уходя из-под которого я увел неожиданную партнершу в сторону.

Подбив женщине ногу, толкнул ее в затылок, так что виском профессор Эсперанса ударилась прямо в угол массивного, облицованного мраморной плиткой секционного стола на шести ножках. Зарезала помощника, испугалась и упала неудачно — резюмировал я дело рук своих.

Действия, реакция и краткосрочные выводы предельно четкие, но в голове по-прежнему странная звенящая пустота. Кто я и почему оказался посреди ночи в морге на разделочном столе? Загадка. И чем больше стараюсь об этом думать, тем сильнее звон в ушах. При этом окружающие вещи и процессы в деталях все более чем ясны — практикантка, например, руку занесла не для стандартного разреза при вскрытии, а по методу Виндхольца-Медведева для транс-диафрагмального извлечения органов. Вот только стоило попытаться на этом сконцентрироваться в попытке вспомнить источник столь неожиданных знаний, как в голове уже не звон, а гул раздался, заставив болезненно сморщиться.

Перевел дыхание, осмотрелся — три часа у вивисекторов было, чтобы меня разобрать на органы, так что время есть и сломя голову убегать не нужно. В круглом зале морга три стола, все теперь пустые. Так и не надевший халат Петерман сипло хрипит в луже крови, густо заливающей зелено-серый мундир государственного охранного предприятия — ГОПник, надо же; командовавшая вскрытием профессор Эсперанса недвижима.

Ясно, что это все нелегальное вскрытие в негосударственном или заброшенном морге, слишком уж здесь неряшливо все. И я тут в роли жертвы, что почему-то для меня неожиданно. Странное ощущение, что мне привычно находиться в этом азартном танце в другой позиции — мелькнула странная мысль.

Подошел к растянувшейся на пыльном кафельном полу бесчувственной практикантке. В отличие от пренебрегшего даже халатом Петермана девушка в приталенном медицинском костюме темно-зеленого цвета. Под колпаком оказались светлые волосы, уложенные в тугую аккуратную прическу, выглядит профессионально.

Вместе с маской смятый колпак я запихнул девушке в рот вместо кляпа. Потом взял за подол хирургической блузы и потянул ее вверх, снимая вместе с облегающей белой майкой. Закрутив одежду на запястьях дернул вверх, накидывая наскоро связанные скрученной тканью руки на кран мойки, примыкающей к разделочному столу.

Пока вывешивал бесчувственную пленницу в себя она не пришла. Огляделся, вспоминая направление жеста профессора с упоминанием одежды, сразу увидел черный плотный мусорный мешок в углу. Внутри обнаружил высокие шнурованные ботинки с красными шнурками, синие джинсы, несвежую футболку с красным черепом и китель студента пятого курса Дальневосточного республиканского университета. Странно как-то, вот по поводу Дальнего Востока никакого узнавания.

Карманы посмотрел, все оказались пустые, никакого намека на личность.

Быстро оделся, глянул на тела убитых с мыслью обыскать, но для начала вернулся к практикантке — помассировал ей виски, потом нажал на две точки под растянутой кляпом челюстью. Очнулась с болезненным стоном, но едва осознала происходящее пытаться вырваться или кричать не стала. Смотрит испуганно огромными глазищами, хлопает длиннющими ресницами. Вздрогнула — как раз Петерман в этот момент отошел с последним долгим хрипом, навсегда затихнув.

— Как зовут, кто такая, кто эти двое. Если закричишь, будет очень больно, — ровным голосом предупредил я, выдергивая кляп.

— Катя Касатонова, студентка медицинского университета, подрабатываю медсестрой операционного блока. Испытываю финансовые трудности, поэтому приняла предложение профессора Эсперансы поучаствовать в свободное от работы время в нелегальной, но безопасной подработке. Подробности мне не объясняли, а едва увидев вас я поняла, насколько ошиблась дав согласие.

Девушка в панике — лоб в бисеринках пота, лицо бледное как снег. Но без истерики, говорит четко и по делу, речь связная. Хотя, она же медсестра оперблока, где на потоке людей разбирают и собирают, так что порог сохранения спокойствия гораздо выше чем у обычных людей.

— Мы где?

— Первая инфекционная больница.

— Город какой?

— Санкт-Петербург.

— Вот и я думаю, почему Дальний Восток?

— Что?

— Это не тебе. В Первой инфекционной можно запросто прийти в танатологическое отделение, чтобы разобрать аристократа на органы?

— Это пустующие старые корпуса, их освободили для реконструкции.

Практикантка больше не боялась, говорит глухо и ровно — смирилась с участью и успокоилась. Даже некоторое облегчение в голосе чувствуется, как будто радость от того, что никакие проблемы больше ей решать не нужно, потому что скоро умрет.

— Эй! — легонько хлопнул я ее по щеке, приводя в чувство. — Ты сирота?

— Д-да, — чуть замялась от резкой смены темы девушка.

— Ты слышала, что я ревенант?

— Д-да.

— Как ревенант, я обладаю большими чем обычные люди способностями. Например, кровные сородичи могут увидеть и почувствовать мои последние минуты жизни. А теперь догадайся, почему именно ты должна была меня вскрывать, и почему твои наниматели в момент вскрытия держались подальше от стола, не показываясь в поле моего зрения.

Катя не ответила, но глаза расширились — догадалась, что оставлять в живых ее никто не собирался. Я в этот момент сам оцепенел, когда пришло понимание — я ведь тоже сирота, у меня нет кровных сородичей и никто бы о моей кончине здесь не узнал. Вот так если не думаешь целенаправленно в попытке понять что-то, знания и всплывают в контексте. А пытаешься направить мысли в интересующую сторону, как снова гул со звоном в ушах и тяжесть над глазами, переходящую в головную боль.

— Рассказывай, что знаешь о подельниках.

Катя скороговоркой выдала информацию, хотя известно ей было совсем немного. Личность Петермана так осталась неизвестной — она даже имя его не знала, а вот данные по профессору танатологии Варваре Геннадиевне Эсперанса я запомнил.

— Сейчас я тебя отпущу. Не смотри так, я не собираюсь тебя убивать. Дальше у тебя есть выбор — бежать из России как можно дальше или продолжать жить как жила, это лучший вариант. Не думаю, что твое имя где-то фигурировало и они кому-либо о тебе рассказывали, — показал я на тела.

— Но полиция…

— Полиция не придет, здесь приберут без нее. Ходить по твоему университету собирать показания тоже никто не будет. А вот если стремительно сбежишь, это сразу укажет на тебя как на возможного клиента Эсперансы и тогда тебя начнут целенаправленно искать. Но если все же решишься бежать, сажая себе на хвост гончих, только не в Америку или Европу — ведьмы могут выдать, а инквизиторы сами тебя в оборот возьмут. Лучше в Индокитай или даже в Австралию. Но мой совет — сиди и не дергайся, само пройдет. Теперь подожди немного.

Взяв из кучи приготовленных к вскрытию инструментов одноразовые медицинские перчатки, быстро надел. Только по факту понял, что сделал это привычно умело — прежде дунув внутрь поочередно и закрутив, так что воздух внутри раздул каждую перчатку шариком, разделяя слипшийся латекс.

Сначала аккуратно обыскал профессора Эсперансу — у женщины при себе совершенно ничего не было, даже в потайных местах одежды и тела. Присел рядом с оборотнем в погонах, похлопал по кителю. Здесь сразу улов неплохой — слева небольшой сверток, справа большой сверток. Но первым делом достал из нагрудного кармана удостоверение на цепочке. На обложке двуглавый республиканский орел со щитом и мечом, изнутри с фото смотрит капитан КГБ Вадим Петров.

А почему мундир ГОПника тогда? Что фальшивка — удостоверение или одежда?

Убрал удостоверение обратно, достал тугие свертки. Первый оказался с моими вещами — черно-золотая пластиковая карточка паспорта с угловатым двуглавым орлом, серебряный крестик на цепочке, небольшой футляр-контейнер. Покрутил паспорт, всмотрелся в фотографию — лет пять назад снимали, совсем подросток. Имперский барон Нико Вайс, подданный Российской республики. С обратной стороны примечание — зарегистрирован в городе Санкт-Петербург, в особняке кр. кн. Львова на Полюстровском проспекте.

Едва навелся на сокращение «кр. кн.», как в звенящей голове появились воспоминания. Красная, она же клановая княжеская аристократия. Есть еще имперское баронское и воинское боярское сословие, другие две ветви дворянства Российской Республики, под эгидой Комитета существующее по принципу «разделяй и властвуй».

Вспомнились слова профессора Эсперансы что я ревенант, имперский барон. А живу, получается, в особняке красного клана Львовых. И все, больше ничего не вспомнилось, пустота вновь зазвенела — воспоминания, стоило только снова сконцентрироваться на конкретных мыслях, мигом ускользнули.

Убрал паспорт в карман, надел крестик, после приложил большой палец к специальной выемке футляра и почувствовал легкий укол. Едва футляр-контейнер открылся, как сразу же его захлопнул, так чтобы практикантка не увидела. Я не хочу ее убивать — словно стопор какой-то стоит на лишние ненужные убийства. Да и если не сейчас, так потом у меня могут возникнуть к ней дополнительные вопросы, пригодится еще живой. В контейнере же находился цилиндрический шприц-инъектор, внутри которого спрятан почти прозрачный кристалл, сияя внутренним отблеском.

Прототип, он же алая слеза — вещество, даже при однократном приеме значительно усиливающее возможности организма, имея накопительный эффект. А еще это приговор, за такое нас обоих повесят без лишних промедлений. Откуда у меня это?

Футляр с инъектором отправился в карман студенческого кителя, а я развернул второй тугой сверток из карманов Петермана. Две пачки денег в банковской упаковке, двадцать тысяч рублей. Хорошие деньги — гонорар, наверняка включающий услугу за устранение практикантки. Наличка, непривычно — я раньше с собой такие суммы в бумажных купюрах и не носил никогда…

Вдруг при мысли о том, что было раньше звон в ушах вдруг стремительно усилился, а потом последовала резкая вспышка боли и я вспомнил. Далеко не все — но хотя бы понимаю теперь, чем я занимался этим уходящим летом.

Кулаки непроизвольно сжались, зубы скрипнули. Выдохнув, вернулся к практикантке — поднял девушку за связанные руки, снимая с крана секционного стола. Она запястья быстро распутала, но одеваться не торопилась, глядя на меня затравленным взглядом и не веря, что остается в живых.

— Пойдем, Катя Касатонова, выход покажешь, — бросил я ей на бедра одну из денежных пачек, засовывая вторую во внутренний карман.

Вздрогнув, девушка все же привела себя в порядок, подобрала смятые колпак с маской и последними взяла деньги. Молодец, соображает. Сам я пока осмотрелся вокруг — у Петермана пистолет в кобуре, но забирать его нельзя, проще сразу в полицию с повинной явиться. Но без оружия чувствую себя неуютно, поэтому прихватил из россыпи инструментов одноразовый скальпель с ярко-зеленой пластиковой ручкой. Хоть что-то на первое время.

Прижимая к груди пачку купюр, Катя повела меня к выходу — все еще не до конца веря, что я сохраню ей жизнь. Спустились со второго этажа по темной лестнице, прошли по пустынным коридорам, где у стен было навалено самое разное барахло, всегда образовывающееся словно из ниоткуда при освобождении любого здания. Вышли на улицу в больничном саду, залитом серебристым лунным светом — конец августа, прошли уже белые ночи.

— Прощай, Катя Касатонова, — подмигнул я практикантке и с короткого разбега легко перескочил высокий забор.

Мягко приземлившись на пустом тротуаре, не оглядываясь двинулся в сторону Невы. Полночь еще не наступила, так что клан Львовых в своем особняке даже будить не придется. Оружие бы еще найти нормальное, но настроение такое, что я особняк на набережной и голыми руками разнесу.