Первые месяцы в России Каткарт был вдохновлен благожелательным приемом, который ему оказала Екатерина II. С первой встречи Каткарт сумел наладить доброе общение и с главой Коллегии иностранных дел графом Н. И. Паниным. Посол поверил в открытость Панина к нему лично и расположение к союзу с Британией, он был увлечен новыми знакомствами и новым окружением, ему сразу понравились Петербург и большая колония его соотечественников, принявшая Каткартов с радушием. Даже через полтора года после отбытия Каткарта в Россию в Лондоне получали весьма восторженные оценки перспектив российско-британского сотрудничества: «У меня имеются ежедневные доказательства высокого мнения императрицы обо всем, что англичане думают, о чем говорят и что делают»[1].

Супруга посла в августе – сентябре 1768 года часто недомогавшая, как считалось, из‑за «невской воды», в начале пребывания в Петербурге отмечала в дневнике, в какой круговорот дел Каткарту сразу пришлось погрузиться: приемы, визиты, составление писем, посещение двора, театра. Но, главное, она с радостью находила в нем энтузиазм и уверенность в своих возможностях:

Проснулась утром, чтобы написать письма, их нужно было отправить с почтой в 10 часов. Все делалось в жуткой спешке, но наконец я закончила. Это было нужно сделать для моего дорогого супруга, и, я считаю, он прав. <…>. У моего драгоценного мужа тысяча обязанностей и забот, и он справляется с ними отлично; его положение его устраивает, слава Богу! (17 августа 1768 года).

Мой драгоценный супруг побывал на официальной аудиенции у императрицы. Его приняли более, чем милостиво, а это – лучший залог успеха его посольской миссии. <…> Господь удостоил моего дорогого супруга положением, которое ему подобает. Благодаря Ему мой муж предстает здесь в самом выгодном свете. Я надеюсь, что это принесет пользу нашему отечеству, поспособствует успеху и укреплению здоровья моего супруга, ведь он – опора, на которой держится благополучие членов семьи и многих иных (21 августа 1768 года).

Мой дорогой муж занят множеством дел и счастлив, насколько это возможно (29 (10) октября 1768 года).

Дела милорда занимают его невероятно. Он счастлив и хорошо себя чувствует (30 (11) октября 1768 года).

Мой дорогой супруг трудился изо всех сил, чтобы хорошо исполнять здесь свои посольские обязанности. Да поможет ему Господь! Его заслуги будут признаны в полной мере, и у меня нет сомнений в его здравомыслии и в том, что он делает. Как высказался о нем господин Панин в ходе второго разговора: «Он ведет свои дела как посол по призванию». Однако в течение всех этих дней он явно страдал от постоянного умственного напряжения <…>. Сраженный усталостью он отправился ко сну. Нужно его беречь и делать все возможное, чтобы не тревожить этого драгоценного человека с поистине ангельским характером (30 сентября (11 октября) 1768 года).

Наконец, на Рождество 1768 года леди Джин оставила такие записи в дневнике:

Пишу утром (после церкви). Этот день Рождества, слава Богу, начался удачно и благополучно. <…> Мой дорогой супруг проявляет невероятное усердие. Он работает над своими депешами с исключительным рвением. Для меня непривычно видеть его таким. <…> Кто бы мог сказать, что мы окажемся в России, что он станет послом при дворе в Петербурге? Между тем это так, невидимая рука даровала нам это счастье, его мой дорогой супруг не искал, но с радостью принял и, я надеюсь, наслаждается им… (14 (25) декабря 1768 года).

Чем же были заняты мысли и чувства посла? Какие задачи он с таким рвением принялся решать в Петербурге? Как менялись цели его посольства и что он мог предпринять в меняющихся политических обстоятельствах?

Прежде всего, Каткарт испытывал надежду на то, что не получившееся у его предшественников в России с 1762 года завершение переговоров о союзе России с Британией произойдет при его деятельном участии. Новый проект договора был, казалось, готов, и его текст Чарльз Каткарт представил графу Панину для передачи императрице сразу по прибытии в Санкт-Петербург. Многолетние переговоры о союзе двух держав и при следующих представителях Британии в России долго еще будут определять состояние российско-британских отношений[1]. Но Чарльз Каткарт этого не знал, как не мог он знать, что союзный договор России и Британии будет заключен только в 1795 году и просуществует недолго. В начале своей миссии он рассчитывал на быстрый успех.

29 сентября (10 октября) 1768 года в ответ на британский проект союзного договора были сформулированы и представлены Каткарту «Мнения Русского двора относительно союза с Великобританией»[1]. Очевидно, Н. И. Панин, сторонник создания «Северной системы», смог убедить императрицу, что союз с Великобританией должен стать удобным инструментом для Балтийских государств в решении военных и политических споров, и нужно укрепить этот союз вхождением в него Дании и Швеции (с Пруссией двухсторонний союз Россия заключила еще в 1764 году). В этом случае, по мнению Панина, удастся создать прочную «Северную систему», противодействующую влиянию Франции и других союзных ей дворов Бурбонов и гарантирующую «спокойствие и баланс сил» в Европе. Эти предложения с самого начала посольства Ч. Каткарта поставили союз России и Великобритании, о котором договаривались с 1762 года послы обеих держав, в зависимость от решения помимо прочего еще шведских и датских дел. И хотя Четырехсторонний Северный союз России, Британии, Дании и Швеции казался привлекательным британскому правительству, состояние дел при дворах Дании и Швеции в значительной степени осложнило двусторонние российско-британские переговоры. Беспокоило Британию и состояние дел в Речи Посполитой, которая также рассматривалась в качестве участника Северной системы.

Второй проблемой, возникшей в связи с подготовкой договора, было уже упоминавшееся твердое нежелание Британии включать в договор обязательства по вступлению в войны России с Османской империей. Каткарт ссылался на то, что в прошлом союзном договоре этой «турецкой статьи» (the Turkish clause) не было. На это императрица и Панин попробовали получить от Британии финансовые вложения для поддержки в Швеции партий, противостоящих Франции и действующих в пользу России. Данные субсидии Россия до этого времени выплачивала сама.

7 (18) октября 1768 года Каткарт докладывал в Лондон по поводу заявления графа Панина о том, что, если the Turkish clause не будет включена в новый «трактат», Россия будет требовать от Британии участия в выплате субсидий Швеции. С этого и начались долгие и мучительные для Каткарта переговоры, и он потратил немало сил и чернил на то, чтобы убедить свое правительство пойти на выплату обозначенных субсидий.

В ноябре 1768 года Британия, однако, решительно отказалась выплачивать субсидии Швеции, и это стало первым существенным препятствием, с которым столкнулся британский посол на пути к заключению союзного договора. 24 декабря 1768 (4 января 1769) года Каткарт передал в депеше слова Панина о том, что субсидии являются единственным условием для заключения союза. Приняв это, Каткарт, которому его успех уже казался почти достигнутым, с новой силой стал убеждать Лондон пойти на выплату субсидий и принять это условие России. Но Лондон вновь ответил отказом и, вероятно, просчитался: пройдет пара лет, и в Британии уже будут готовы платить эти субсидии Швеции, но тогда изменится позиция России и переговоры вновь зайдут в тупик[1].

В чем состояла суть разногласий, мешавших завершить многолетние переговоры и от слов о «братской любви» перейти к заключению оборонительного союза? Казалось бы, в отличие от переговоров о союзном договоре 1742 года в переговорах 1760‑х годов значительно меньше внимания уделялось вопросам о компенсации, выплачиваемой одной из союзнических сторон взамен участия сухопутных сил или флота в войне, а также вопросам о численности армии и флота, которые должны вступать в войну на стороне союзника. Это могло бы облегчить завершение итогового документа, убрав из него важные прежде детали. Объяснить данный момент можно тем, что обе державы, пережившие победы и поражения Семилетней войны, значительно укрепили свои вооруженные силы, перенеся центр тяжести в переговорах на другие обязательства союзников. Однако в центре внимания договаривающихся сторон по-прежнему оставался casus foederis, то есть вопрос о коллективной обороне. Британия опасалась, что, даже исключив из договора «турецкий случай» (когда союзнические обязательства могли заставить ее вступить в войну с Османской империей), она может оказаться втянутой в большую войну в центре Европы из‑за положения дел в Речи Посполитой. Каткарт продолжал считать, что выплата субсидий Швеции является наименьшей жертвой во имя союза. Между тем время оказалось упущенным, в мае 1769 года (всего через полгода после заверений Панина про «единственное условие»!) Каткарт сообщал в Лондон, что императрица считает ущербом для ее чести обменять шведские субсидии на турецкий casus foederis, что она разочарована в новом повороте переговоров, что это угрожает даже положению графа Панина[1]. В это время Каткарт вновь принимается за обсуждение условий союза[2], начав работу над новой версией договора.

Императрица же находила новые поводы откладывать заключение союза[1]. Помимо военных действий в Польше, в Крыму, в Османской империи, она не упускала из виду иные мировые конфликты. Так, для Каткарта было очевидно, что Екатерине сообщалось о конфликте Британии и Испании (1770–1771) вокруг Фолклендских (Мальвинских) островов[2]. И Екатерина II, вероятно, вполне могла представить, что ее союз с Великобританией может втянуть Россию в конфликты в Западном полушарии, слишком далекие от ее интересов. Примечательно, что и Каткарт это понимал, когда сетовал на то, что отказ Британии от субсидий Швеции был ошибкой и в конфликте с Испанией его держава оказалась одна, тогда как могла бы быть с Россией и с северными державами[3]. Таким образом, вопрос о casus foederis обрастал постепенно новыми отягчающими союзный договор обстоятельствами, помимо турецких и польских. К тому же при дворах Дании и Швеции назревали свои конфликты[4], которые готова была использовать в свою пользу Франция.

В 1769–1771 годах, составляя и согласовывая с Лондоном новые варианты текста договора, Каткарт сталкивался то с «холодностью», то, напротив, с «дружеским» вниманием императрицы. Тянул с ответами и граф Панин, ссылаясь то на болезнь наследника Павла Петровича, то на недомогания императрицы[1].

Вероятно, подозревая сложную игру России в «союзный договор», которым Екатерина не только «приманивала» Британию, но также намеренно раздражала Пруссию и Священную Римскую империю, Каткарт продолжал верить в возможность заключения этого союза. До конца своего пребывания в России британский посол надеялся на завершение «никогда не заканчивающихся союзных переговоров» (never ending negociation for an Alliance)[2] и в депешах, направляемых в Лондон, доказывал, что все еще момент для «Альянса» не упущен, что ситуация даже стала значительно лучше, чем в начале его посольства. Он оправдывался, что многое сделал для этого союза[3], и порой ему казалось, что его надежды вскоре осуществятся. Посол в такие моменты даже начинал интересоваться, на какие подарки он сможет рассчитывать при подписании союзного договора[4].

В Лондоне осенью 1771 года его оптимизм уже не разделяли, 25 октября 1771 года государственный секретарь лорд Саффолк предупреждал посла, что он «излишне оптимистичен относительно Альянса», что по другим каналам стало известно о переговорах России с Австрией, а это не сулит договора с Англией[5]. Вероятно, посол понимал, хотя и не хотел в этом признаваться, что проиграл в долгой игре за союзный договор, и это совпало с желанием его правительства отозвать Каткарта из России.

Очевидно, что в начале царствования Екатерины перспектив заключить союзный договор с Россией у Британии было больше, чем в конце 1760‑х – 1770‑х годах. Обмениваясь любезностями с двором Георга III, Екатерина все меньше была заинтересована брать на себя лишние обязательства перед Британией, особенно в связи с конфликтами в Западном полушарии. С 1772 года сменившие в Петербурге лорда Каткарта британские дипломаты более низкого уровня – посланники Роберт Ганнинг и Джеймс Гаррис – продолжили свои усилия по подготовке союзного договора, но с еще меньшим успехом, пока в 1780 году не была подписана Декларация о вооруженном нейтралитете, вовсе снявшая союзный договор с повестки дня.

Начало осенью 1768 года (то есть всего через пару месяцев после приезда Каткарта в Петербург) войны c Османской империей поставило перед британским послом и иные задачи помимо союзного договора. В России ожидали реакции Британии на арест в Стамбуле и заключение в Семибашенный замок российского посла А. М. Обрескова и членов его миссии. Безусловно, в дипломатической среде подобный шаг османского правительства вызвал шок, и Каткарт через каналы своей дипломатической службы связывался с послом при султанском дворе Джоном Марри, надеясь поспособствовать освобождению российских дипломатов. Впрочем, его усилия не приносили плодов.

Османскую империю в войне поддерживала Франция и другие бурбонские дворы – вечные конкуренты и противники Британии в Средиземноморье. Однако выказать России явную поддержку в войне Британия также не могла, опасаясь ввязываться в большую войну, тем более и британские купцы от имени Левантийской компании требовали защиты их торговли и личной безопасности[1]. Но в Британии с началом войны обратили внимание на возможные выгоды от укрепления экономических позиций России в Черном и Средиземном морях. В ежегодном влиятельном британском издании появились рассуждения о том, что от ущерба левантийской торговле более страдает Франция, а «Великобритания больше выиграет от процветания российского оружия и Российской империи, чем пострадает от временного прекращения торговли в этой части мира, где наши [то есть британские] дела во много раз менее значительны, чем у Франции»[2]. Посол Чарльз Каткарт также в посланиях из Петербурга в Лондон излагал свои соображения о том, что Британия могла выиграть и в случае выхода России к Черному морю, так как тогда Россия должна будет использовать английский торговый флот, не имея в этом регионе собственного.

В Русско-турецкой войне 1768–1774 годов Британия, заявляя о своем «нейтралитете», действовала явно в пользу России: российскому флоту давали ремонтную базу в Портсмуте и других портах, отпускали на российскую службу морских офицеров от мичманов до адмирала, волонтеров в сухопутную армию[1], британские дипломаты на Менорке (Теодор Алексиано) и в герцогстве Тосканском (Джон Дик) вполне официально выполняли поручения и службы для Российской империи. Об этом Чарльз Каткарт знал, как знал и об основных операциях на суше и на море, обсуждал новости с Паниным и другими представителями дипломатического корпуса, присутствовал на благодарственных молебнах и праздновании побед.

Возможно, чуть раньше других дипломатов Каткарт узнал и о подготовке Первой Архипелагской экспедиции российского флота, долго державшейся в строгом секрете. В мае 1769 года, во время торжественной церемонии спуска на воду большого 86-пушечного линейного корабля «Святослав» (см. приложение 1, с. 380–381). Каткарты могли не знать, что этот корабль готовится для военного похода в Восточное Средиземноморье, но подозрения о подготовке флота к походу в южные моря тогда же, в мае 1769 года, уже возникли не только у Каткарта. Первые сообщения о подготовке флота в Кронштадте Каткарт передал в Лондон 13 (24) мая 1769 года[1]. Но тогда он еще не мог предположить, что на корабле «Святослав» в Средиземное море отправится командующим второй эскадрой его соотечественник Джон Элфинстон (был нанят в Англии послом И. Г. Чернышевым в начале июня 1769 года), что он будет с другими его соотечественниками участвовать на этом корабле в разгроме османского флота в Чесменском сражении и в блокаде Дарданелл[2].

Между тем Каткарт, собирая информацию о войне и пересылая ее в Лондон, считал своим важнейшим делом использовать войну, чтобы ослабить позиции Пруссии и Австрии, убедив графа Панина и императрицу принять Британию в качестве посредника в переговорах воюющих сторон[1].

26 апреля (7 мая) 1769 года, воодушевленный идеей о посредничестве, Каткарт даже составил большую записку о перспективах, которые даст британское посредничество при заключении мира России с Турцией. Начав записку с описания положения дел на войне, Каткарт вошел в рассуждения о месте крымских татар в истории России, потом перешел к вопросу о состоянии российских рек, прежде всего Волги и Дона, и, ссылаясь на сочинение Джона Перри начала XVIII века, писал, что, хотя вдоль рек пока живут «варвары», но, когда они будут «цивилизованы», откроются большие перспективы торговли в Черном и Каспийском морях. «В настоящее же время», размышлял посол, если турки сумеют прорваться в Россию, то они смогут на севере Каспия завоевать земли и образовать Большую Татарию, но если победят русские – то они отторгнут Малую Татарию от турок, завоевав земли до Дуная. Сравнивая современную ему ситуацию со временем Петра Великого (опять же по Джону Перри!), Каткарт отмечал, что теперь русские владеют Азовом и Таганрогом, строят в Воронеже суда, которые годятся для Черного моря, а татары «слепы к этому», у них ничего не осталось на Дону и в Азовском море, и русские могут подчинить татар и получить даже проход в Средиземное море. Таким образом, «глупость» и бездеятельность турок, по мнению Каткарта, может привести к тому, что сбудется желание Петра I получить проход в Архипелаг, и посол предлагал сделать проход через Проливы условием заключения мира[2]. Каткарт рассуждал о последствиях этого так: Россия может воспользоваться греческими моряками из Архипелага и развить торговлю, Дания едва ли выступит против, но для торговли Франции, особенно из Смирны, это станет ударом. К тому же, писал далее британский посол, в войну может вмешаться Австрия, и тогда исход противостояния неизвестен.

Однако, продолжал Каткарт, касаясь возможных последствий победы России и развития черноморской торговли, Британия может получить из этого свои выгоды. Россия пока не является серьезным торговым конкурентом, ее сукно и шелк плохого качества, и не похоже, чтобы Россия когда-то смогла вести торговлю без посредничества иностранцев, а среди них первейшие – англичане. Надежды России на доставку товаров из Индии через Каспий и Черное море пока кажутся химерой, и другие державы этого не допустят, но, если Россия является союзником Британии, то ее победы откроют Британии большие торговые перспективы даже в Персии. Впрочем, писал Каткарт, подробнее о таких перспективах и возможных «неудобствах» лучше спросить у купцов, занимающихся левантийской и балтийской торговлей. Составлением этой записки Каткарт старался показать себя стратегом, способным к широким обобщениям и предвидениям.

Отправляя свою записку в Лондон, он, правда, отмечал, что написал ее себе на будущее, что никто с ним на эти темы не говорил, и его соображения останутся при нем, пока посол не получит особых распоряжений правительства[1].

Эти особые распоряжения не заставили себя долго ждать, и уже ответным письмом граф Рочфорд 30 июня предостерег посла от рассуждений о Малой Татарии и Молдавии, чтобы посол не увлекался действиями России «до безответного одобрения»[1]. В Лондоне считали, что, если Британия своим посредничеством и поспособствует превращению Молдавии, Татарии и Валахии в независимые государства, чтобы сделать их барьером от Турции, то, скорее всего, существование таких «независимых государств» будет «немыслимо иначе, как при полной зависимости их от России»[2]. А насколько это может быть полезно Британии, в Лондоне пока не решили.

Между тем Каткарт продолжал со своей «долей честолюбия» размышлять о возможном исходе войны с турками и о перспективах, которые откроются, если Россия проникнет в Греческий архипелаг. В марте 1770 года, когда в Петербурге получили известия о том, что флот приближается к Пелопоннесу (Морее), он поделился своими соображениями уже не только с государственным секретарем (ему была отправлена копия), но и с британским послом в Константинополе Джоном Марри. Каткарт писал Марри, что получил от него сведения о плохом состоянии османского флота, и это заставило его представить возможное развитие событий. Если Россия, заручившись помощью греков, будет побеждать, неясно, что будет с левантийской торговлей Франции, как поведет себя Австрия и не попробует ли вернуть Белград. Далее Каткарт перешел к вопросам, которым посвятил свою записку от 26 апреля (7 мая) 1769 года. Он сообщил Марри, что от «одного француза», хорошо знающего Днепр, узнал, что на Днепре тринадцать порогов, но, построив каналы и плотины, Днепр возможно сделать судоходным, и тогда Очаков в устье Днепра можно превратить в торговый порт. Каткарт признавался, что обнаруженное им «в книгах и картах приводит его к мысли, что улучшение черноморской торговли должно быть высокоприбыльным для всех наций, живущих вокруг этого моря, и может превратить их представителей из разбойников и грабителей в полезных торгующих членов общества». Он полагал, что пользу из этого извлекут и Россия, и Австрия, и даже Турция, причем может значительно вырасти вся левантийская торговля. Единственно, в чем сомневался Каткарт, выиграет ли Англия, когда снизится объем ее торговли в северных морях, но он надеялся собрать в Петербурге на этот счет «кое-какие сведения»[3].

Следует признать, что в размышлениях «над книгами и картами» Каткарт проявил немалую самостоятельность, рисуя перспективы черноморской торговли. История доказала, что умозрительные рассуждения британского посла, пусть не полностью, но в будущем через десятилетия воплотились в реальность. Впрочем, подобные прожекты появлялись в это время не только у Чарльза Каткарта в Петербурге[1].

В это же время более актуальные усилия Каткарта добиться посредничества Британии в переговорах о мире с Османской империей оказались напрасными. Императрица этого не допустила, отказавшись от любых посредников, и британский посол смог лишь участвовать в передаче Панину информации, получаемой от Джона Марри из Константинополя через Вену[2]. Даже в освобождении Обрескова бо́льшую службу России смогла сослужить не Британия, а Австрия (Священная Римская империя).

В решении польских дел Каткарт также составлял проекты замирения при посредничестве Британии, направляя эти проекты британскому полномочному министру в Варшаве Томасу Ротону (Thomas Wroughton, в Варшаве служил в 1763–1778 годах). В частности, 23 февраля (6 марта) 1770 года Каткарт предлагал в случае, если «король польский обратится к помощи Его британского величества в виду достижения удовлетворительного соглашения с Россией, дабы тем возвратить и упрочить мир и спокойствие республики», не оскорблять Россию «невозможными требованиями», касающимися прошлого, и чтобы все шаги были заранее с Россией обговорены[1]. Словом, Каткарт как представитель протестантской страны явно сочувствовал позиции России по вопросам о правах диссидентов и о противодействии «вмешательству католических держав», но предложенные им меры примирения от британского короля, не были приняты ни в Варшаве, ни в Петербурге[2]. Весной и летом 1770 года Каткарт особенно интенсивно включился в обсуждение польских дел, поскольку ему намекнули в Лондоне, что без польского урегулирования и союзный договор не продвинется к заключению. Но очевидно, что ни в 1770‑м, ни в 1771‑м, ни в 1772 году, ни через посла Ротона, ни через отправленного в Варшаву «друга» Каткарта Каспара Сальдерна (о нем еще речь пойдет далее) повлиять на решение польского вопроса при участии Британии британский посол в России не смог. С ним, как и с другими послами европейских держав, правители России, Пруссии и Австрии успешно сыграли в игру, приведшую к Первому разделу Речи Посполитой, о котором в Лондоне, кажется, узнали даже раньше, чем Чарльз Каткарт в Петербурге. В марте 1772 года государственный секретарь граф Саффолк предупреждал Каткарта о слухе, что Россия и две другие соседние с Польшей державы готовят раздел Речи Посполитой[3]. Но в апреле 1772 года Каткарт все еще доказывал, что договор по Польше между тремя державами невозможен, так как Россия выступает самостоятельно, и при переговорах о мире с Османской империей никак не информирует Фридриха II о своих предложениях, часто выступает против его воли и вообще, как пишет Каткарт: «Я рассматриваю короля Пруссии не как ведущего этот двор, а скорее как ведомого» российской императрицей. По мнению Каткарта, Австрия тоже высказывала свои претензии и к Пруссии, и к России. Все это приводило Каткарта к выводу, что невероятно, «чтобы соглашение трех дворов о разделе Польши когда-либо случилось»[4]. Между тем соглашение с Австрией, как и соглашение с Пруссией, было секретно подписано еще в феврале 1772 года (ратифицировано 22 сентября 1772 года).

Подобные ошибки в предсказаниях и аналитике Каткарта уже ничего в его карьере не могли изменить. В июле 1772 года его миссия в России закончилась, и он передавал дела новому посланнику Роберту Ганнингу.

***

Итак, главные направления деятельности посла Каткарта в России были изначально определены: прежде всего, заключение союзного договора и/или четырехстороннего союза – Северной системы, усиление российско-британского сближения, во-вторых, информационное обеспечение внешнеполитического ведомства Британии относительно происходящего в Российской империи для целей внешней и торговой политики. Между тем начавшаяся вскоре после приезда посла в Россию Русско-турецкая война и обострение ситуации в Речи Посполитой в значительной степени повлияли на деятельность британской посольской миссии, в том числе на перспективы союзного договора. Хотя в итоге Каткарт больших успехов не добился, он был воодушевлен своей миссией и стремился использовать все доступные ему инструменты для ее реализации. Набор этих инструментов был общим для дипломатов XVIII века. В случае миссии Чарльза Каткарта его условно можно обозначить так:

– «больше слушать, чем говорить», занимаясь наблюдениями и сбором данных через открытых и тайных информаторов;

– использовать все каналы визуальной демонстрации особой близости к императрице, указывающей на взаимное расположение России и Британии и в политике, и в культуре;

– не расставаться с «пером и бумагой», что определяло работу офиса посла и означало составление постоянных отчетов перед своим внешнеполитическим ведомством в ожидании корректирующих инструкций государственных секретарей, а также ведение переписки с другими британскими дипломатами в Европе.

О том, как пользовался этим инструментарием британский посол Каткарт, и пойдет речь далее.