Чарльз Каткарт получил назначение отправиться послом ко двору императрицы Екатерины II в конце февраля 1768 года. Хотя британскому послу в наследство от его предшественников досталось немало нерешенных вопросов, взаимная заинтересованность держав и милостивый прием посла императрицей, казалось, давали надежду на успешное решение любых проблем. После прихода к власти Екатерины II две империи через своих дипломатических представителей уже шесть лет выражали готовность создать крепкий военно-политический союз, а монархи в переписке обменивались заверениями в искренней братской и сестринской дружбе.
Периодов столь открытого сближения в истории российско-британских отношений было не так много, и об истории и предыстории этих отношений немало написано в историографии[1]. Известно, что после Семилетней войны для Лондонского и Петербургского дворов особое значение приобрело возобновление утративших силу торгового соглашения, а также союзного договора. Неплохо изучено и то, как в первое двадцатилетие Екатерины на троне – от прихода к власти до объявления «вооруженного нейтралитета» – Британия и Россия, казалось бы, серьезно продвигались к включению в военно-политический союз Дании и Швеции, и это мыслилось как создание на Балтике «Северной системы», в которой свое место также отводилось Пруссии и Речи Посполитой. Данная система имела целью воспрепятствовать в этом регионе политическому влиянию Франции, гарантировать баланс сил и безопасность торговли и границ[2].
Многое в то время говорило о внимании к России британского правительства. Британскими резидентами в России собиралась и отправлялась в Лондон весьма подробная статистика о состоянии российской экономики, финансов, армии и флота; послы и посланники были обязаны подробно информировать лондонский кабинет обо всем происходившем в державе Екатерины[1]. Политическое сближение России и Британии подогревало в это время и растущий интерес подданных двух стран друг к другу. Представители британской аристократии, хоть и не часто, но стали включать Северную Европу в гранд-тур, посещать не только Копенгаген, Берлин, Стокгольм, но и Петербург; английские и шотландские моряки вступали на службу в российский флот; в Россию стали приглашать британских архитекторов, садовников, инженеров (приемом вельможных путешественников и наймом на службу, кстати, ведали главы дипломатических миссий), британская колония в Петербурге крепла и богатела.
В России императрица со своей стороны охотно демонстрировала предпочтение британскому перед французским (в политике и не только!). Хотя едва ли английское могло скоро потеснить французский язык, французские моды, литературу, театр, вина и деликатесы, но оно стало более заметным, когда сама императрица проявила к нему интерес.
Выбор дипломатических представителей двух стран также свидетельствовал о росте взаимного интереса и надежд на грядущее сотрудничество. С восшествия на престол Екатерины до 1768 года в Лондоне российскую миссию возглавляли в ранге посланников граф Александр Романович Воронцов (1762–1763), опытные дипломаты Генрих Гросс (1763–1765) и Алексей Семенович Мусин-Пушкин (1765–1768). В Санкт-Петербурге в 1760‑х годах также сменились три британских министра – опытный дипломат Роберт Кит (Robert Keith, посланник в 1758–1762 годах)[1], вельможный Джон Хобарт, 2‑й граф Бакингемшир (John Hobart, 2nd Earl of Buckinghamshire; чрезвычайный посол в 1762–1764 годах), молодой и энергичный Джордж Макартни (George Macartney, посланник в 1765[2]–1767 годах).
Указанные дипломаты должны были готовить торговый и оборонительный договоры двух держав, но, несмотря на заверения о самых благих намерениях обеих сторон, статьи этих договоров никак не получали окончательных формулировок, обсуждение больших и малых деталей соглашения бесконечно затягивало завершение переговорного процесса. Переговорным процессом, безусловно, руководили правительства двух стран, но отсутствие видимых успехов нередко объяснялось неудачами и тактическими ошибками дипломатов, приводило к отзыву глав миссий и поискам новой более успешной фигуры.
Подписанный императрицей Елизаветой Петровной в 1742 году на 15 лет союзный договор России и Британии закончился во время Семилетней войны, в которой две державы оказались в противоположных лагерях[1]. Британия готова была возобновить договор на прежних условиях, однако российская императрица стремилась получить от этого договора явно большее, воспользовавшись успехами российской армии в Семилетней войне и ростом своего международного влияния, рассчитывая включить в договор и статью о поддержке со стороны Британии в случае военного конфликта с Османской империей (так называемый Turkish clause)[2]. Для Британии вмешательство в военный конфликт с Османской империей было опасно не только перспективой обострения отношений с Францией, в это время поддерживавшей турок, но и опасностью лишиться прибылей от левантийской торговли и навлечь беду на торговые анклавы англичан в Восточном Средиземноморье. Поэтому «турецкая статья» в обсуждаемом договоре с Россией категорически не принималась британской стороной. С обострением в 1766 году религиозно-политического кризиса в Речи Посполитой Британия желала обезопасить себя и от обязательств после подписания договора с Россией вмешиваться в польские дела, где Россия открыто готовилась к военной поддержке религиозных «диссидентов», прежде всего православных.
В 1762–1765 годах для британских представителей в России обсуждение статей союзного договора дополнялось необходимостью срочного подписания и нового торгового договора, срок которого истек также в 1759 году, и Россия в любое время могла отменить преференции английским купцам. Отмена этих преференций, которыми английская торговля пользовалась, правда, с перерывами с середины XVI века, грозила большими потерями для Британии: убытками для членов британской колонии Санкт-Петербурга и их контрагентов в метрополии, для британского флота, зависимого от российских леса, парусины, железа и пеньки, да и в целом для королевской казны. Британия, как и с союзным договором, настаивала на прежних условиях, зафиксированных еще в 1734 году. Россия выдвигала новые требования в стремлении поддержать свои торговые интересы и купеческий флот. В конечном итоге переговоры по торговому договору в 1766 году, когда британским посланником был Джордж Макартни, почти зашли в тупик, и первоприсутствующий Коллегии иностранных дел граф Н. И. Панин стал открыто шантажировать посла обещанием императрицы назавтра отменить все преференции британским купцам и уровнять их в правах с купцами прочих стран. Под таким давлением Макартни подписал торговый договор, чем вызвал острое недовольство в Лондоне (послание государственного секретаря герцога Графтона от 29 сентября 1765 года к Макартни имело далеко не дипломатический тон, и его более точно можно было назвать «выволочкой» за принятие послом решения, не согласованного с его двором[3]), но в конечном итоге текст договора был согласован, и торговый договор был ратифицирован. Послание из Лондона с уведомлением о ратификации договора Макартни получил 15 (26) августа 1766 года в один день с уведомлением о завершении его миссии в России и о его замене на чрезвычайного и полномочного посла Ханса Станли[4]. В следующем послании государственного секретаря Конуэя Макартни получил разъяснения, что король не был доволен изменениями статей торгового договора, и Макартни лишь оставалось дожидаться Станли, для которого уже были составлены инструкции. В октябре 1766 года Макартни жаловался на то, что, едва назначили Станли, граф Панин почти перестал с ним общаться[5]. Макартни ожидал Станли до мая 1767 года, не отправился вместе с императрицей и другими «чужестранными министрами» в Москву и отбыл из России, лишь отчасти выполнив свои инструкции: его усилия по продвижению, помимо торгового, еще и союзного договора оказались тщетными.
Отъезд Макартни[1] оставил британскую миссию в России на 14 месяцев вовсе без полномочного представителя для ведения переговоров. Интересы Британии в России в это время представлял личный секретарь Макартни (по статусу даже не секретарь посольства и не поверенный в делах) 22-летний Генри Шерли (Henry Shirley; о нем еще пойдет речь ниже), наделенный временно полномочиями поверенного в делах. В это время в Лондоне то говорили о скором отъезде посла Станли, то о возвращении Макартни, и лишь в конце февраля 1768 года последовало назначение послом в Россию лорда Чарльза Каткарта.
Знаменательным в истории российско-британских отношений стало не только принятое еще в 1766 году решение о повышении статуса глав британской и российской миссий до «министра первого рангу» с «характером посла и полномочного министра», но и то, что глава британской миссии стал в конце 1760‑х – начале 1770‑х годов единственным дипломатом высшего ранга в корпусе чужестранных министров при дворе Екатерины II[1]. И его прием, и знаки внимания императрицы будут во многом связаны с особым статусом британского дипломата.
Послами были выбраны именитые и близкие к трону вельможи: российским послом в Лондон должен был отправиться граф Иван Григорьевич Чернышев, а британским послом в Петербург – лорд Чарльз Каткарт. Оба посла отбывали вместе с семьями, что, по крайней мере для России, было редкостью.
Граф Иван Григорьевич Чернышев был человеком из ближайшего окружения Екатерины, которому императрица доверяла даже секретные планы своей европейской политики: генерал-поручик, действительный камергер, шеф галерной эскадры, брат главы военной коллегии Захара Чернышева и будущий вице-президент Адмиралтейств-коллегии.
Чарльз, 9‑й лорд Каткарт являлся шотландским аристократом, давно доказавшим свою верность английской короне, и в послании короля Георга III к российскому двору новый посол был представлен как член палаты лордов (один «из шестнадцати перов шотландских»), кавалер «древнейшаго и изящнейшаго ордена Терна» (ордена Чертополоха), первый комиссар полиции в Шотландии и генерал-поручик британской армии[2].
С прибытием осенью 1768 года в Лондон графа Чернышева российской миссии, действительно, были приданы дополнительный блеск и значение, а бывший до того российским посланником в Лондоне, вероятно, недостаточно «блестящий» и влиятельный Алексей Семенович Мусин-Пушкин был на время удален в Гаагу[1]. Чернышев прибыл в Лондон вместе с супругой Анной Александровной (урожд. Исленьевой), поражавшей английское общество своими бриллиантами, со штатом прислуги, с обозом добра[2].
Каткарт отправился в Петербург морем летом 1768 года на специально выделенном для него, его жены, шестерых детей, помощников, прислуги и багажа королевском военном фрегате «Твид», и о том, сумели ли его семья и его резиденции «поразить» Петербург, речь пойдет в этой книге далее.
Примечательно, что ни лорд Каткарт, ни граф И. Г. Чернышев до своих назначений послами не имели опыта дипломатической службы. При назначении Каткарта, как и при назначении его визави в Лондоне графа И. Г. Чернышева, важны, как представляется, были не опыт в дипломатии, а статус, титул, близость к трону. Примечательно и то, что для обоих послов их миссии – короткая (годичная) Чернышева и почти четырехлетняя Каткарта – оказались единственными дипломатическими постами в их карьерах, а решать им приходилось непростые задачи, осложненные начавшейся войной с Османской империей, военными действиями в Речи Посполитой, перенесением приоритетов внешней политики России с северного (Балтийского) направления на южное (Черноморское и даже Средиземноморское).
Сравнение двух послов – Чернышева и Каткарта – показывает, как при, казалось бы, «равных условиях»: заинтересованности Британии и России в сотрудничестве при решении европейских дел (в особенности для противодействия Франции), одинаковом высшем дипломатическом статусе глав миссий[1], общих открыто сформулированных в инструкциях задачах подготовки союзного договора[2] – различались стили исполнения дипломатической службы и результаты миссий двух послов.
Даже важнейшую задачу подготовить заключение военно-политического союза между их империями послы решали по-разному. Для И. Г. Чернышева, кажется, более важными были практические шаги, направленные на получение помощи Британии в войне России с Османской империей. Нам уже приходилось высказывать аргументы в пользу того, что план похода российского флота в Средиземное море (Первая Архипелагская экспедиция) и надежда на антиосманское восстание на Балканах вызревали в окружении Екатерины II с начала ее царствования, и И. Г. Чернышев, судя по всему, был наряду с братьями Орловыми посвящен в детали этого плана, а с началом Русско-турецкой войны 1768–1774 годов вполне успешно воплощал его в жизнь[1].
Пока лорд Каткарт стремился убедить императрицу лично и через первых лиц Коллегии иностранных дел прийти к приемлемому для обеих сторон тексту военно-политического соглашения, граф Иван Чернышев направил свои усилия на поиски британских моряков для российской службы, раздавая им весьма щедрые обещания[2]. При этом он обеспечил российский флот разрешением от британского Адмиралтейства вводить военные корабли Архипелагской экспедиции в доки Портсмута и других британских портов, наконец, добился самого важного для безопасного прохода российского флота в Восточное Средиземноморье: Британия пригрозила Франции в случае выхода французского военного флота из Тулона (для противодействия российскому военному флоту) выступить своими военными силами в поддержку России.
Чернышев действовал амбициозно, и порой его поведение вызывало удивление и даже скандалы (в частности, в европейской прессе описывались его оскорбительные демарши против французских дипломатов при лондонском дворе). Характер посла Чернышева хорошо показывает его отчет графу Н. И. Панину о беседе с государственным секретарем лордом Рочфордом 1 сентября 1769 года, когда в Англии заговорили о походе российского флота в Средиземное море и российский посол готовился к встрече первой эскадры Архипелагской экспедиции в Англии. Чернышев явно гордился своей игрой и провокацией собеседника и весьма цинично писал об этом. Он, например, сообщал, что заговорил с государственным секретарем о совместных действиях России и Британии против Франции (что явно не входило ни в российские, ни в британские планы) и даже сулил Англии возможные приобретения в Восточном Средиземноморье (хотя в Англии еще не были уверены, доберется ли вообще российский флот до Архипелага):
чтобы его [Рочфорда] более поощрити и прибавить жару <sic!> дал я ему вдали видеть, что тогда бы можно было <…> такую же какую нибудь англичанам посессию в Архипелаге иметь, какую французы ныне в Медитерранском море имеют занятием Корсики, помощию которой в случае нужды могли бы пресечь выгодную их левантийскую торговлю. Разгорячив его сим и дав возчувствовать, сколь великого помощника Англия в России иметь может не только на твердой земле, но и на море, когда флот ея и в здешних морях быть приобвыкнет, убедил, наконец, его тем так, что он мне сам сказал: «Как те много в том ошибаются, которыя думают, что российской флот подпоры и подмоги нам в случае нужды зделать не может!»[1]
Чарльз Каткарт подобных провокаций не допускал, в многочасовых беседах с Н. И. Паниным «жару не прибавлял», был сдержан, доброжелателен, в меру осторожен в оценках и суждениях, которые излагал в шифрованных депешах, направляемых в Лондон. Когда зимой 1769/70 года Каткарт и Чернышев встретились в Петербурге, оба поняли несходство их характеров, вероятно, объясняющее их неприязнь, которая, впрочем, не мешала светскому общению и уверениям Чернышева в исключительной любви к Британии.
Забегая вперед, чтобы закончить сравнение двух послов, отметим, что их роли в международной политике заслужили различные оценки. В историографии принято мнение, что Чернышев с задачами, поставленными ему российской императрицей, справился успешно, несмотря на короткий срок своей миссии. О Каткарте, напротив, современный британский биограф пишет как о «неадекватном после», четырехлетняя миссия которого закончилась безрезультатно и запомнилась лишь большим объемом многословных депеш[1]. Для того чтобы решить, заслуживает ли лорд Каткарт такого «приговора», в этой книге приводится немало аргументов, которые позволят не только «оправдать» или «обвинить» посла, но и сделать выводы о возможностях дипломата и особенностях персонального вклада «чужестранных министров» XVIII века в решение широкого круга проблем политики и культуры.