М. Горький – истинный друг китайского народа, он неотделим от новой истории Китая.

Некогда провозвестники новой демократической революции в духе «учиться у России», вдохновленные «Буревестником», в полный голос объявили: «Пусть сильнее грянет буря!» В те годы группа молодых выходцев из Освобожденных районов[313] и районов гоминьдановского господства с «материнской любовью» в сердце и высоко поднятой головой вступили в омытый грозою новый мир, исполненные решимости нарисовать картину зарождающейся красной республики по образцу Советского Союза. Много времени прошло с той поры, когда поколение баловней судьбы, родившихся в новом обществе и возмужавших под красными знаменами, лелея мечты «Детства», ликующе ворвалось в «Мои университеты» и закалилось в испытаниях огромного мира, но и теперь, в XXI веке, «В людях» придает осуществлению «китайской мечты» такую силу, которой нет замены.

Великий и простой китайский народ, революционная сила Китая весьма привлекали Горького. В 1900 году в двух письмах к А. П. Чехову Горький выразил желание отправиться в Китай. В 1909 году в повести «Лето» он создал прекрасные образы китайцев. С его точки зрения, китайским крестьянам свойственны традиционные добродетели – честное трудолюбие, стремление к миру, противостояние несправедливым войнам. В 1912 году, после Синьхайской революции, Горький послал письмо Сунь Ят-сену, в котором горячо восхвалял его как «китайского Геркулеса». В 1932 году возглавляемые Горьким революционные писатели, такие как А. С. Серафимович и А. А. Фадеев, отправили в адрес китайского народа телеграмму, где решительно осуждали оккупацию японцами северо-востока Китая и реакционную клику Чан Кай-ши. В 1934 году по инициативе Горького мировые знаменитости, как, например, Л. Арагон (1897–1982) и А. Н. Толстой, призвали выступить против японского вторжения в Китай. Незадолго до смерти Горький по-прежнему внимательно следил за положением дел у Красной армии Китая и Дунбэйской добровольческой армии[314], предсказывая, что они обязательно одержат победу.

В те моменты, когда китайцы, угнетенные происходящим, впадали в уныние и колебались, Горький всегда своевременно протягивал им руку помощи. Китайский народ не только глубоко чтил его произведения, но и видел в нем своего духовного брата и товарища.

В 1933 году, вскоре после того как журналист Цзоу Тао-фэнь (1895–1944) был вынужден бежать в Москву, он направил Горькому послание, где написал, как им восхищается, и выразил надежду на встречу с Горьким, чтобы лично презентовать ему свой сборник «Гэмин вэньхао Гаоэрцзи» («Революционный классик Горький»).

В июне 1935 года в Москве во время Всесоюзного парада физкультурников Гэ Бао-цюаню, тогда аккредитованному корреспонденту в СССР, посчастливилось увидеть Горького, а в июне 1936 года, когда корифей целого поколения литераторов Горький скончался, Гэ Бао-цюань участвовал в прощании с ним на Красной площади.

На втором съезде Китайских Советов Центрального советского района в 1934 году, проходившем в г. Жуйцзинь (провинция Цзянси), «Красной столице», Горький был избран одним из почетных председателей.

В Яньане много раз отдавали дань памяти Горького в самых разных формах – в специальных докладах, в рассказах тех, кто видел его, чтением вслух его произведений, театрализованной постановкой романа «Мать».

Когда весть о критическом состоянии здоровья Горького дошла до Китая, в Шанхае как раз началось заседание незадолго до этого созданной Ассоциации деятелей литературы и искусства. Первой резолюцией, принятой в ходе заседания, стало письмо с выражением сочувствия Горькому.

В 1930–1940-е годы произведения Горького обрели популярность у китайских читателей, главным образом у прогрессивной молодежи. В то время могли арестовать за то, что имеешь при себе книгу Горького; его сочинения были запрещены, но и под запретом все равно выпускались. Снова и снова настойчиво печатались различные их версии, где при измененном внешнем виде сам текст правке не подвергался.

Китайцы считали Горького другом, готовым помочь, родственной душой. Несмотря на то что восприятие его в Китае за долгие годы претерпело метафорфозы, Горький тем не менее значительно повлиял на читателей, особенно на молодежь после «Движения 4 мая».

Произведения Горького проникли в Китай более ста лет назад, еще до Синьхайской революции. В 1907 году У Чоу (1880?–1925) перевел с японского языка рассказ «Каин и Артем» (в переводе он получил название «Печаль на склоне лет» – «Юхуань юйшэн») – согласно имеющимся данным, это самый ранний перевод Горького на китайский. В 1908 году китайские студенты, обучающиеся в Японии, выпустили в Токио частичный перевод горьковского стихотворения в прозе «Песня о Соколе». В 1916 году в Шанхае вышел перевод рассказа «Двадцать шесть и одна». В 1917 году писатель Чжоу Шоу-цзюань (1895–1968) перевел с английского одиннадцатую из «Сказок об Италии», переводу предшествовала небольшая биография автора.

Четыре перечисленных выше перевода не были сделаны напрямую с русского языка, а биография лишь кратко знакомила с писателем, однако это самые ранние из известных нам произведений Горького, появившихся в Китае до «Движения 4 мая». Всерьез переводить и исследовать Горького здесь стали лишь после литературной революции, и прежде всего читателей познакомили с его сочинениями в малой форме.

В 1919 году был опубликован рассказ «Болесь» в переводе Ху Ши. В 1921 году на страницах «Сяошо юэбао» («Ежемесячник прозы») один за другим печатались рассказ «На плотах» в переводе Чжэн Чжэнь-до, а также другие произведения в переводах эссеиста и редактора Сунь Фу-юаня (1894–1966), младшего брата Мао Дуня Шэнь Цзэ-миня (1902–1933) и каллиграфа и искусствоведа Ху Гэнь-тяня (1892–1985). В 1923 году появился первый прямой перевод с русского на китайский – это был «Трудовой пот», тринадцатая сказка из цикла «Сказки об Италии», и выполнил его Цюй Цю-бо. После этого переводы рассказов Горького стали делать непрерывно, они постоянно публиковались на страницах таких литературных и революционных периодических изданий, как «Сяошо юэбао» и «Чжунго циннянь» («Китайская молодежь»), и начали привлекать внимание читателей и завоевывать их симпатии. Во время революции 1925–1927 годов переводы рассказов, повестей, романов и произведений Горького в иных жанрах продолжались, стали доминировать отдельные их издания.

В 1927 году Ли Лань перевела роман «Фома Гордеев» (под названием «Малодушный человек» – «Даньце дэ жэнь») – это был первый роман Горького вообще и первый выпущенный на китайском языке. В 1928 году в Шанхае вышли следующие сборники его произведений, переведенных с английского: «Гаоэрцзи сяошо цзи» («Собрание прозы М. Горького») редактора и переводчика Сун Гуй-хуана (1903–1987), сборник «Лю дэ мао эр» («Зеленый кот») переводчика и ученого Чжэн Сяо-сюня (1907–1999), а также повесть «В степи» в переводе Чжу Си (1906–1951). В том же году Хун Лин-фэй перевел шестую главу «Детства», назвав ее «Печальный» – «Чэньюй». С тех пор произведения Горького стали частью китайской литературной сцены. А в 1929 году экономист, переводчик и литератор Чэнь Ци-сю (1886–1960) перевел с французского языка характерное для творчества Горького после Октябрьской революции произведение «Заметки из дневника».

Таким образом, уже в первое десятилетие новой литературы в Китае были заложены основы переводов произведений Горького, и читатели начали осваивать все многообразие его творческого таланта.

1930–1940-е годы – важный этап в развитии новой китайской литературы, это время, когда Горький имел наибольшее влияние в Китае. Активными переводчиками его сочинений тогда выступали Лу Синь, Мао Дунь, Ба Цзинь, Юй Да-фу, Цюй Цю-бо, Жоу Ши (1902–1931), Фэн Сюэ-фэн (1903–1976), Чжоу Ян и Ся Янь.

В этот период в переводах Горького обозначились новые тенденции.

Зримо увеличилось количество его произведений в самых разных жанрах. Стали непрерывно публиковаться отдельными изданиями проза, драматургия, воспоминания, публицистика, теоретические работы. К концу 1940-х годов почти все значимые произведения Горького были переведены на китайский язык, а некоторые появились сразу в нескольких переводах и в разных изданиях: за восемнадцать лет, с 1930 по 1948 год, вышло шесть версий «Детства»; пьеса «На дне» печаталась в восьми разных переводах с японского, английского и русского языков и под разными названиями – «Ночлежка» («Едянь»), «Дно» («Ся цэн») и «Пучина» («Шэньюань»); горячо любимые читателями роман «Мать», автобиографические повести «В людях» и «Мои университеты» были переведены более двух—трех раз. Переводы многих важных работ Горького не раз допечатывались – четыре или пять переизданий выдержали «Жизнь ненужного человека» в переводе Ся Яня, «Детство» в переводе Яо Пэн-цзы (1906–1969), «В степи» в переводе Ба Цзиня.

В этот период появилось немало подборок произведений и избранных сочинений Горького, переведенных, отобранных и изданных самими китайцами, например: «Гэлицзи вэнь лу» («Сочинения М. Горького»), отобранные Лу Синем, «Гаоэрцзи дайбяоцзо» («Лучшие произведения М. Горького»), составленные переводчиком с русского и японского Хуан Юанем, «Гаоэрцзи цзецзо сюань» («Избранные шедевры М. Горького») Ба Цзиня, «Гаоэрцзи вэньсюэ луньвэньцзи» («Собрание очерков М. Горького о литературе»), выпущенное Ян У. Когда Горький скончался в 1936 году, в Шанхае завершился выпуск шеститомного издания «Гаоэрцзи сюаньцзи» («Избранные сочинения М. Горького»), которое стало весьма важным для своего времени крупным собранием произведений писателя в самых разных жанрах. В том году сочинения Горького были изданы в Китае 34 раза – издатели посмели столь открыто пойти против возможных для них последствий, поскольку печатать произведения Горького, популярные тогда у широкой аудитории, оказалось коммерчески выгодно.

Период с 1928 по 1937 год стал временем особой активности в переводах русской и советской литературы, и число переведенных произведений стремительно росло. Горький сделался самым любимым зарубежным писателем, число первых изданий его сочинений достигло 44, что больше, нежели у любого другого русского классика (30 – у Тургенева, 20 – у Чехова, по 14 – у Толстого и Достоевского).

В 1930–1940-х годах в Китае большой популярностью пользовались также театральные постановки, основанные на прозе и драматургии Горького. Прекрасные отзывы после показа в Шанхае получила «Ночлежка», созданная драматургом Кэ Лином (1909–2000) и писателем Ши То (1910–1988) на основе пьесы «На дне». На китайской сцене стали популярными такие драматические произведения Горького, как «Мать» в переделке Тянь Ханя, «Мещане» в адаптации Ван Юань-мэй (1914–?) и режиссерская версия «Ночлежки» Цзяо Цзюй-иня.

С современной точки зрения многие переводы сочинений Горького, сделанные до 1950-х годов, выглядят несовершенными, а некоторые – и очень грубыми, но в прошлом даже они находили своего покупателя. Это показывает, сколь силен был социальный запрос на произведения Горького у читателей.

С 1949 года и до настоящего времени в Китае всегда придавали громадное значение произведениям Горького. Двадцатитомное переводное собрание сочинений писателя, начатое издательством «Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ», было полностью опубликовано в 1986 году. Данное собрание, по сравнению с изданиями остальных зарубежных деятелей культуры, вышло наибольшим тиражом и ценится более прочих.

Если мы обратимся к истории восприятия русской и советской литературы в Китае, то увидим, что за шестьдесят лет, с 1928 по 1987 год, здесь появилось 161 первое издание произведений Горького, в том числе 120 – прозы, 39 – драматических сочинений и 2 – стихотворений. По количеству переводов и публикаций Горький всегда лидировал среди всех русских и советских писателей.

Горький – литератор особый. В ранний период он принадлежал к старой школе, затем превратился в одного из важнейших советских писателей, поэтому его произведения в Китае стали особым явлением среди прочих переводов.

Когда китайские литературные круги только начинали свое знакомство с Горьким, то есть до «Движения 4 мая», на первое место ставили жизненные неурядицы писателя, которые тот упорно преодолевал, его дух стремления к свободе, акцент делался на то, что сам писатель и его произведения теснейшим образом связаны с низшими слоями общества.

После начала «Движения 4 мая» и вплоть до 1927 года творчество Горького, в сравнении с другими писателями, еще не привлекало достаточно широкого внимания, и количество переводов его произведений было невелико. Хотя критики пытались пропагандировать различные литературные явления через призму собственного восприятия, но в то время доступных для изучения Горького зарубежных материалов было мало, взгляды, выраженные в них, часто оказывались противоречивы, что и позволило при знакомстве с Горьким непреднамеренно, естественным образом избегать односторонности.

В 1924 году Чжэн Чжэнь-до написал «Эго вэньсюэ шилюэ» («Очерк истории русской литературы»), первую книгу подобного рода в Китае, и особый раздел посвятил Горькому. Чжэн Чжэнь-до рассматривал Горького как реалиста, утверждал, что все созданные им персонажи – обычные люди, не герои, а его произведения отражают призыв к сопротивлению. Однако в то же время на Чжэн Чжэнь-до повлияли и взгляды советской вульгарной социологии, что нашло отражение в его невысокой оценке произведений Горького, вышедших между революциями 1905–1907 и 1917 годов.

Шестидесятилетие Горького в 1928 году стало переломным моментом для роста его влияния в Китае. Китайская периодика опубликовала серию юбилейных статей, наиболее характерными из которых являются «Гаоэрцзи пинчжуань» («Критическая биография М. Горького») Чжао Цзин-шэня и «Гаоэрцзи» («Горький») Гэн Цзи-чжи. Здесь читателя знакомили с жизнью и творчеством Горького гораздо более систематически, были кратко охарактеризованы и основные особенности его творчества в разные периоды.

Чжао Цзин-шэнь все творчество Горького распределил по жанровым характеристикам, что с современной точки зрения выглядит механистически, но тем не менее некоторые его положения заслуживают пристального внимания. К примеру, Чжао Цзин-шэнь полагал, что стиль Горького в его ранние годы находился в пределах реализма с некоторой примесью романтизма, и только позднее творчество Горького действительно показало, что он именно реалист. Некоторые воззрения Чжао Цзин-шэня вполне дискуссионны: например, он полагал, что у произведений Горького практически отсутствует стиль, что Горький не способен к анализу психологии современного человека. В любом случае это – всего лишь частные суждения, статья Чжао Цзин-шэня в основном сосредоточила внимание на художественных приемах. Статья же Гэн Цзи-чжи больше рассказывала о культурных и моральных факторах зрелого творчества Горького, а также творчества позднего периода, и об их огромном значении для выражения русской национальной психологии и характера. Акценты в этих статьях делаются разные, но ни в одной не проигнорированы художественные особенности произведений Горького. Это хорошо иллюстрирует оценка романа «Мать» с социально-политической и художественной точек зрения.

Окончивший пекинское специализированное училище русского языка и обладавший глубокими познаниями в русском и китайском Гэн Цзи-чжи написал свою статью «Гаоэрцзи» на основе прочитанных в оригинале произведений писателя и изученных обширных научных материалов. В статье он кратко и емко обобщает эволюцию тем, персонажей и стиля Горького за каждый период его творчества, охватывая практически все значимые произведения писателя. Особое внимание Гэн Цзи-чжи обратил на ценность произведений Горького, написанных после поражения революции 1905 года, и высказал мнение, что тридцатипятилетний тяжкий труд писателя – собрание из двадцати огромных томов – можно рассматривать как русскую национальную историю нового времени.

Кроме того, в 1928 году драматург и теоретик литературы А Ин в статье «Цэнцзин вэй жэнь дэ дунъу» («Животные, которые раньше были людьми») провел глубокий художественный анализ «рассказа о бродягах» – шедевра Горького «Бывшие люди». Это, вероятно, единственная исследовательская статья 1920-х годов, написанная китайцем об одном произведении Горького. Еще более ценно то, что А Ин не пускается в банальные рассуждения, основанные на зарубежных материалах, как это делали многие литературные критики, но дает свои оценки этим мнениям, стремится опираться на само рассматриваемое произведение и излагает собственную точку зрения.

Чжэн Чжэнь-до, Чжао Цзин-шэнь, Гэн Цзи-чжи, А Ин и Цюй Цю-бо, о котором мы скажем ниже, вторили друг другу в своих работах, демонстрируя тем самым общий уровень, где находились исследования Горького в китайских литературных кругах 1920-х годов, и отражая различные тенденции в понимании смысла произведений Горького и их ценности.

Количество статей о Горьком и книг, где он упоминался, за 1920-е годы превысило таковые обо всех прочих иностранных авторах за тот же период.

В 1930–1940-х годах уровень новой китайской литературы ощутимо повысился, а влияние Горького и других русских и советских писателей день ото дня расширялось. В эти годы можно обозначить три кульминационных момента критических исследований произведений Горького.

Первый такой момент – сорокалетие творческой деятельности Горького в 1932 году. К этому времени писатели Мао Дунь и Ся Янь составили собственные критические биографии Горького. Чжоу Ян и А Ин создали «Гаоэрцзи чуанцзо сыши нянь цзинянь луньвэньцзи» («Сборник статей к сорокалетнему юбилею творчества М. Горького») и «Гаоэрцзи иньсян цзи» («Впечатления от М. Горького»). Цзоу Тао-фэнь издал книгу «Гэмин вэньхао Гаоэрцзи» («Революционный классик Горький»), а Хуан Цю-пин – труд «Гаоэрцзи яньцзю» («Изучение М. Горького»).

Второй момент пришелся на смерть Горького в 1936 году, когда в Шанхае был опубликован шестой том «Гаоэрцзи сюаньцзи» («Избранные сочинения М. Горького»).

«Гаоэрцзи чуанцзо сыши нянь цзинянь луньвэньцзи» («Сборник статей к сорокалетнему юбилею творчества М. Горького»)

В 1946 году десятилетие со дня смерти Горького инициировало третий кульминационный момент. Тогда Гэ Бао-цюань стал главным редактором журнала «Гаоэрцзи яньцзю» («Изучение М. Горького») и в течение года выпустил тринадцать его номеров. Журнал был основан в 1942 году и в то время редактировался советскими учеными, которые находились в Китае.

Все эти три момента дали существенные результаты. В основном это памятные статьи, но также и монографии и критические биографии, основанные главным образом на сборниках переводов трудов советских и японских ученых; независимые китайские точки зрения были представлены сравнительно мало – лишь «Гаоэрцзи» («Горький») Мао Дуня, «Гаоэрцзи дэ ланмань чжуи» («Романтизм М. Горького») Чжоу Яна, «Гаоэрцзи пяньдуань» («Выдержки из М. Горького») Ху Фэна, а также статьи, предисловия и послесловия Лу Синя, Цюй Цю-бо и Ба Цзиня могут быть признаны подтверждением высокого уровня исследований Горького в Китае 1930–1940-х годов.

Для большинства китайских писателей того периода влияние Горького отнюдь не исчерпывалось уровнем литературы, оно, что еще более важно, было личностным и духовным, и Го Мо-жо и Фэн Сюэ-фэн очень подробно это описали. Действительно, Горький воздействовал на мировоззрение и литературно-художественные взгляды современных китайских писателей гораздо сильнее, чем любой другой иностранный автор.

Семена влияния дают всходы только тогда, когда попадают на подготовленную почву, влияние потому представляет собой сложный и разнообразный процесс, который часто берет начало в психологическом или осознанном прозрении, когда пришедшие извне вещи внезапно проясняют проблемы, над которыми субъект давно размышлял, предоставляя ему новые возможности для их решения.

В основе того, как Китай принял Горького, лежат глубокие социальные корни, а также традиционные культурные настроения интеллигенции.

Мы уже говорили в предыдущих главах об обстановке в китайском обществе и его запросах после «Движения 4 мая» и не будем здесь повторяться. Взглянем на традиционный культурно-психологический уклад китайской интеллигенции.

«Жизнь народа» – краеугольный камень китайской политической мысли на протяжении всей истории страны. Суть «гуманного правления» по Мэн-цзы как раз и заключается в решении проблемы жизни народа. Понятие «жизнь народа» существует непрерывно уже более двух тысяч лет – от Мэн-цзы до Сунь Ят-сена, оно оставалось идеалом традиционных ученых-чиновников, передававших его из поколения в поколение. Сановники частенько были охвачены великим стремлением «печалиться прежде всех печалью, которой Поднебесная будет охвачена, и радоваться лишь тогда, когда вся Поднебесная ликует»[315], что на практике проявлялось как «политическое верховенство». В современном Китае данная тенденция к политизации в интеллигентской среде трансформировалась в самоотверженность и чувство долга в «спасении страны» и в «революции». Сознательно или нет, но интеллигенция нового периода унаследовала традицию класса ученых-чиновников «нести личную ответственность за судьбу Поднебесной» и «отношенье ко всему иметь – к делам в семье, в стране и в целом мире»[316], сама эпоха направила интеллигенцию на путь коренных политических изменений и социальных преобразований.

Выходец из низов, Горький гораздо более глубоко, нежели любой писатель до него, понимал жизнь и умонастроения людей, которые из последних сил боролись на самом дне, он сполна передал мысли и чаяния народа, перенесшего множество страданий. Именно это понимание и обращенность к народу в ряде его произведений не только значительно повлияли на русскую революцию, но и привлекли внимание современных китайских писателей, обладающих сильным политическим сознанием и ощущением социальной ответственности, а также снискали большое уважение у всей китайской интеллигентской прослойки.

В вышеописанных объективных исторических условиях и под влиянием субъективных психологических факторов для современных писателей Китая Горький стал объектом глубокого уважения и подражания.

Ранние его произведения о блужданиях и три автобиографические повести заставили молодых литераторов, имеющих подобный жизненный опыт, чувствовать особую близость с писателем, когда они оглядывались на собственный путь.

Известный писатель Лу Лин (1923–1994) на склоне лет с бесконечным волнением вспоминал то влияние, которое оказал на него Горький. Лу Лин отмечал, что «В людях», «В полях» и «На дне» – это литературные произведения, которые его сильно растрогали и воздействовали на его мировоззрение, помогли сформировать эстетические взгляды и эмоциональность стиля. Резкая критика, с какой Горький в своих произведениях обрушивался на реакционный царский строй, его чувства по отношению к представителям низших слоев общества – рабочим и бездомным, стали фундаментом, на котором Лу Лин строил свои ежедневные наблюдения за действительностью. Из-за сходного опыта жизни бродяги Лу Лин был очарован произведениями Горького о бездомных. Лу Лин изобразил много подобных людей в собственных сочинениях, где он описывал обитателей дна общества. Когда он создавал «Цзиэдэ Го Су-э» («Голодная Го Су-э»), перед его мысленным взором стоял образ рабочей женщины из «Мальвы» Горького. С тех пор как Лу Лин вошел в литературный мир, вся его писательская деятельность имела отчетливый гражданский характер.

Во время работы над своим первым рассказом «Нань син цзи» («Путешествие на юг») Ай У непроизвольно оказался под влиянием Горького. Подобно Горькому, Ай У с глубокой страстью показал прекрасные души, сложные личности и духовные травмы китайских бездомных, с которыми некогда долгое время был вместе, всеми силами выражая стремление простого народа к свободной жизни и нормальному человеческому развитию. «Водэ любань»[317] Ай У невольно ассоциируется с произведением Горького «Мой спутник», «Тоу мацзэй» («Конокрад») тоже явно связан с рассказом «Друзья» Горького. В автобиографических произведениях Ай У «Водэ юнянь шидай» («Мои детские годы»), «Туннянь дэ гуши» («Истории юности») и «Водэ циннянь шидай» («Мои молодые годы») широко представленное авторское «я» очевидно продолжает развитие подобного же «я» в повестях Горького «Детство», «В людях» и «Мои университеты».

Мир бездомных, описанный Горьким, с его характерным свежим стилем и удивительным очарованием, увлек многих любителей литературы того времени на стезю творчества. Бездомные, вышедшие из-под пера Горького, избавлялись от реакционных страстей и поступков, и это в точности соответствовало общим устремлениям читателей, направленным против реакционного общества, это стало для китайцев важным способом познания и сближения с реальной жизнью.

«Мать» Горького повлияла на китайских писателей не только идеологически и духовно.

Цзян Гуан-цы, как и Цюй Цю-бо, учился в Советском Союзе, а затем, став одним из известных первых членов партии, стал и знаменитым писателем. Его с Цюй Цю-бо литературное творчество идет по оригинальной траектории. В отличие от «Матери» Горького, где описана жизнь рабочих, роман «Паосяо лэ дэ туди» («Взревевшая земля») Цзян Гуан-цы рисует картину крестьянского движения. Тем не менее этот роман с точки зрения творческого метода несет в себе зримые приметы «Матери».

У Ван Си-яня, столь прекрасно писавшего о жизни крестьянства и интеллигенции восточного Чжэцзяна, роман «Мать» пробудил интерес к жизни заводов и рабочих. В 1936 году он опубликовал рассказ «Шу» («Рассвет»), где описал классовую борьбу рабочих.

В 1930–1940-х годах среди произведений Горького наиболее популярными и влиятельными были рассказы о бездомных, автобиографическая трилогия, «Мать» и «На дне». Благодаря этим сочинениям многочисленные читатели и писатели получили возможность понять душу Горького, а также силу его произведений и их истоки. Данные книги в определенной степени сыграли роль учебников революции, для читателей они были наполнены чудесной силой. Горький повлиял на всех китайских литераторов 1930–1940-х годов. Ниже мы на примерах Цзоу Тао-фэня, Цюй Цю-бо, Лу Синя, Мао Дуня и Ба Цзиня проследим, как современные писатели понимали Горького, воспринимали его, перенимали его опыт и использовали в творчестве.

В начале 1930-х годов Цзоу Тао-фэнь прочитал книгу американского профессора «Максим Горький и его Россия»[318] и счел, что в ней есть множество интереснейших фактов, которые могут иметь у китайцев большой успех. Он выкроил время в своем напряженном рабочем графике и подготовил сборник под названием «Гэмин вэньхао Гаоэрцзи» («Революционный классик Горький»). Книга увидела свет в 1933 году в Шанхае и сразу же была тепло встречена читателями, особенно молодыми, по всей стране. В апреле следующего года появилось уже третье издание. При реакционном правлении Гоминьдана это можно было считать чудом.

«Гэмин вэньхао Гаоэрцзи» привлек внимание Лу Синя. В мае 1934 года он написал Цзоу Тао-фэню письмо, где утверждал, что эта книга – прекрасный дар китайской молодежи, и подчеркнул, что с иллюстрациями книга стала бы еще интереснее и что в случае необходимости он, Лу Синь, мог бы предоставить для такого издания собственное собрание портретов Горького.

Несмотря на самые разные огрехи, среди касающихся Горького монографий, которые написаны или составлены китайцами, «Гэмин вэньхао Гаоэрцзи» остается наиболее ранней подробной биографией писателя.

Обложка книги «Гэмин вэньхао Гаоэрцзи» («Революционный классик Горький»)

В 1933 году, когда белый террор Гоминьдана усилился, Цзоу Тао-фэнь в июле, уже закончив «Гэмин вэньхао Гаоэрцзи», бежал из страны. Добравшись до Москвы, Цзоу Тао-фэнь, не владевший русским языком, написал Горькому, которым давно восхищался, письмо на английском, где выражал надежду на встречу с ним и готовность лично вручить Горькому экземпляр своей книги.

Встретился ли Горький с Цзоу Тао-фэнем или же написал ему ответное письмо – неизвестно, тому до сих пор нет достоверных свидетельств.

«Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный. То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и – тучи слышат радость в смелом крике птицы. В этом крике – жажда бури!..»[319] Эта картина знакома нескольким поколениям китайцев, не чужая она и современным школьникам. «Песня о Буревестнике» – знаменитое стихотворение в прозе Горького, а впервые перевел его на китайский язык Цюй Цю-бо. Он был одним из первых переводчиков и исследователей Горького в Китае после «Движения 4 мая». Перевод Цюй Цю-бо верен оригиналу и превосходно передает его дух. Кроме того, у Цюй Цю-бо много достижений и в знакомстве китайцев с Горьким и его произведениями.

В 1920-х годах Цюй Цю-бо во время поездки в Россию завершил книгу «Эго вэньсюэши» («История русской литературы»), содержавшую главу о Горьком – небольшой текст, в основном посвященный ранним произведениям Горького, где особенно высоко оценены рассказы о бездомных. Цюй Цю-бо также подчеркивал, что литературные достоинства этого писателя вовсе не в романе «Фома Гордеев», пьесе «На дне» или повести «Трое». Цюй Цю-бо одновременно был еще и выдающимся политиком, а оттого у него были свои особенные критерии оценки произведений Горького. Он ни единым словом не упомянул многочисленные произведения, появившиеся после «Матери»; это свидетельствует, похоже, что Цюй Цю-бо был, к сожалению, подвержен влиянию Пролеткульта, который обвинял Горького в том, что он – «попутчик»[320]. В то время Цю Цю-бо не увидел предвзятости Пролеткульта, и в некоторых местах его оценки Горького не были справедливыми и объективными.

В 1930–1940-х годах в китайских литературных кругах в отношении Горького господствовала односторонняя тенденция: брались лишь несколько написанных им произведений, снова и снова пропагандировались революционные идеи писателя. В этом смысле пример Цюй Цю-бо очень показателен. Он перевел и составил «Гаоэрцзи луньвэнь сюаньцзи» («Избранные статьи М. Горького»), «Гаоэрцзи чуанцзо сюаньцзи» («Антология творчества М. Горького»), перевел статью «Горький. Великий художник пролетариата» В. Я. Кирпотина (1898–1997), написал статьи «Гуаньюй Гаоэрцзи дэ шу – ду Цзоу Тао-фэнь бяньи дэ “Гэмин вэньхао Гаоэрцзи”» («О книгах М. Горького – читая составленную Цзоу Тао-фэнем книгу “Революционный классик Горький”») и «Фэй чжэнчжихуа дэ Гаоэрцзи – ду “Гэмин вэньхао Гаоэрцзи” эр» («Неполитизированный М. Горький – читая “Революционный классик Горький”, продолжение»). Эти работы с точки зрения подхода и содержания вполне однородны, продвигают главным образом идею связи между русской революцией и творчеством Горького в этот период.

Цюй Цю-бо в переводах и оценке Горького акцентирует революционное сознание писателя, сосредоточивается на связи писателя, его произведений и революции.

Будучи сам талантливым литератором, Цюй Цю-бо естественным образом учился у Горького и обогащал собственное творчество. Его стихотворение в прозе «Баофэнъюй чжи цянь» («Перед штормом жестоким») с точки зрения художественной структуры, выразительных приемов и языковых средств открыто подражает «Песне о Буревестнике». Исполненный страсти автор взывает: «О шторм жестокий! Ты один вернуть мир можешь нам в его сиянье! Ты один!» Это явно горьковский призыв: «Пусть сильнее грянет буря!» Литературная деятельность Цюй Цю-бо была со всей очевидностью направлена на служение целям социально-политической борьбы.

В китайских и советских литературных кругах Лу Синь долгое время был широко известен как «китайский Горький». В. В. Петров полагал, что ставить на одну доску Лу Синя и основателя литературы социалистического реализма Горького в высшей степени уместно.

Лу Синь весьма почитал Горького, однако противился подобной оценке, полагая, что Горький не имеет себе равных. Лу Синь перевел «Русские сказки», рассказ «О черте» и отрывки из статьи «О том, как я учился писать», а также некоторые исследовательские статьи о Горьком ученых из Советского Союза, Японии и других стран, написал немало предисловий и введений к китайским переводам произведений Горького, он упоминал Горького во многих своих эссе и письмах.

Лу Синь с острой неприязнью реагировал, когда образованные люди кичились собственным превосходством, и оттого он высоко ценил тот факт, что Горький неизменно осознавал себя простым человеком. Кроме того, когда подавляющее большинство литературных критиков ухватились за несколько произведений Горького и наперебой принялись воспевать их значимость, активно возвеличивая революционное сознание Горького, Лу Синь обнаружил всю ту мощь, с которой писатель анализировал русский национальный характер, и те успехи, которых он в этом добился. В шестнадцати небольших историях, входящих в книгу «Русские сказки», Лу Синь разглядел, что Горький писал о положении дел и развитии недугов жителей старой России. Подобная проницательность и глубина проистекали в первую очередь из идеологических и художественных устремлений самого Лу Синя, а эти устремления на духовном уровне совпадали с устремлениями Горького.

После поражения первой русской революции Горький от преобразований социальной среды обратился к видоизменению национального сознания. Обычные читатели не заметили этот важный поворот в творческой карьере Горького, и мало кто из исследователей изучал его. И только Лу Синь, глядя разносторонне – как писатель, критик, переводчик, – точно уловил эту перемену в середине творческого пути Горького и нашел таким образом созвучную себе иностранную душу.

Лу Синь, досконально разобравшись в Горьком с его простонародным сознанием и глубинной народностью, способствовал распространению произведений этого писателя; его усилия привели к тому, что в творчестве литераторов 1930–1940-х годов развивались и усилились гуманизм и народность. Лу Синь, Мао Дунь, Цюй Цю-бо, Цзоу Тао-фэнь, Ба Цзинь, Лу Лин, Цзян Гуан-цы, Ху Фэн, Чжан Тянь-и, Ся Янь, Ван Си-янь – эти и многие другие авторы обратили внимание на то, что простонародное сознание – самая суть духовности Горького, а народность – источник его творческих сил; и то и другое пронизывает все его сочинения. Не один писатель избрал Горького в качестве наставника и примера для подражания, формируя под его влиянием собственное сознание, дабы продемонстрировать особенности народности в своих произведениях.

Многие читатели в Китае знают, что у «Лэйюй цянь» («Перед грозой») Мао Дуня и «Песни о Буревестнике» Горького есть общие места. Некоторые критики пробовали даже проводить сравнение этих двух произведений. К примеру, в 1985 году Тань Сюэ-чунь (р. 1953) опубликовал статью «Жан баофэнюй сиди чу чжаньсинь дэ шицзе – Гаоэрцзи “Хайянь”, Мао Дунь “Лэйюй цянь” бицзяо шанси» («Пусть буря дочиста отмоет мир – сравнительный художественный анализ “Песни о Буревестнике” М. Горького и “Перед грозой” Мао Дуня»). Однако в исследованиях связей Мао Дуня и зарубежной литературы мало кто изучал влияние Горького на этого писателя.

Статья Мао Дуня «Гуаньюй Гаоэрцзи» («О Горьком») 1930 года показала, насколько глубоко он понимал этого писателя. Мао Дунь использовал «Мать» и «Детство» в качестве реперных точек, разбивающих творческий путь Горького на три этапа, лаконично и четко охарактеризовал достижения и стилистические особенности всех этих этапов – от «открытого современным веяниям, подверженного настроениям» до «социалистического Горького», а потом и до «Горького-стихотворца». Мао Дунь, рассмотрев творчество Горького в целом, объективно исследовал уникальное значение его произведений и их влияние. Мао Дунь и в самом деле превзошел современных ему и даже более поздних литературных критиков, которые из масштабного и разнообразного наследия Горького обращались лишь к незначительному числу произведений.

Подобно Лу Синю, Мао Дунь уделял большое внимание народности в произведениях Горького. В 1930–1940-х годах он неоднократно отмечал, что вышедший из низов Горький и после достижения успеха так до самого конца и не отказался от народного сознания.

В плане литературной критики Мао Дунь имел в высшей степени индивидуальный взгляд на Горького, а в творческой практике Горький неизменно его вдохновлял. Мао Дунь продемонстрировал, как произведения Горького усилили его способность наблюдать за реальностью, а уникальный подход писателя к материалу раскрыл новые горизонты, простирающиеся за пределы хорошо знакомых классических сочинений.

Горький искусен во всеохватном макроскопическом наблюдении за многообразной жизнью социума, более того, благодаря проницательному пониманию и глубокому анализу, он прекрасно улавливает суть жизни всех слоев общества, точно чувствует изменения в социальном динамическом развитии и потаенные перемены в человеческой психологии. На пути от первого своего рассказа «Макар Чудра» и до последнего четырехтомного романа «Жизнь Клима Самгина» Горький, начав с исследования жизни и духовного мира бездомных бродяг, постепенно пришел к созданию образов мещан, крестьян, ремесленников и рабочих, интеллигентов, заезжих торговцев и представителей среднего класса.

Мао Дунь тщательно изучал китайское общество после «Движения 4 мая» и хорошо понимал его. Он мастерски умел наблюдать за социальной реальностью, фиксируя самые важные события общественной жизни своего времени и их многоразличное влияние. В то же время он, как и Горький, непременно уделял внимание всем участникам исследуемой жизни – рабоче-крестьянским массам, молодой интеллигенции, военным командирам разных рангов, политиканам и частным собственникам.

Мао Дунь полагал уникальным горьковский подход к работе и отмечал, что этот подход немало повлиял на него самого. Горький отбирал и систематизировал материал, исходя из «движения человеческой души», поэтому основой его произведений становилось столкновение желаний, устремлений и представлений персонажей, их глубокие душевные противоречия, запутанность между ними в умонастроениях, мыслях и моральных эмоциях.

Как и Горький, Мао Дунь придавал большое значение течению социально-психологической жизни, помещая героев в обстоятельства исторических изменений, когда вослед движениям души происходит перелом в их жизнях. Это еще одна из важных художественных особенностей прозы Мао Дуня. Для него психологическое описание – не только способ нарисовать образ персонажа, но и метод отражения сути жизни, можно сказать, ее истинного содержания самой по себе.

В романе «Цзые» («Перед рассветом») Мао Дунь позволил У Сунь-фу бороться на нескольких фронтах, дал ему непрерывно нестись по волнам успехов и поражений и в спекуляциях с государственными займами, и в жизни его компании, и в предприятиях на родине. Мао Дунь открыл для читателя психологическое состояние и духовный облик У Сунь-фу в самых разных обстоятельствах: и в возбуждении, и в тревоге, и когда он сохраняет спокойствие, и когда волнуется, не находя себе места.

В «Хуаньме» («Разочарование») Мао Дунь постоянно держит Чжан Цзин в таком душевном напряжении, когда возбуждение и отчаяние всегда сплетаются вместе; посредством ее постоянно меняющегося психологического состояния показывает общие черты и судьбы некоторых интеллигентов, брошенных в волны революции. В других произведениях Мао Дуня, таких как повести «Дунъяо» («Колебания»), «Чжуйцю» («Поиски») и роман «Фуши» («Распад»), в описании психологии персонажей отчетливо видна манера мастера слова Горького[321]. Исследуя внутренние тайны своих героев и их глубинные психологические противоречия, Мао Дунь демонстрирует их социальную природу и эпохальный характер, а затем показывает типичные особенности настроений в обществе и социальной психологии, присущих описываемому периоду.

В начале 1930-х годов Ба Цзинь также занимался переводами рассказов Горького. Позднее он выступил составителем «Гаоэрцзи дуаньпянь сяошо цзи» («Собрание рассказов М. Горького»), куда вошли и его собственные переводы.

Начав заниматься переводами и писать прозу почти одновременно, Ба Цзинь впервые попробовал себя в создании рассказа как раз тогда, когда переводил ранние произведения Горького. Он однажды заявил, что именно рассказы этого писателя нравятся ему больше всего. Ба Цзиня вдохновила манера повествования от первого лица, он неоднократно упоминал Данко из «Старухи Изергиль», восхищался его духом, присущим самому Горькому, «пылающим сердцем», которое разгоняет мракобесие и невежество и освещает человечеству путь в светлое будущее. Ба Цзинь, сам человек очень бурных чувств, обладал таким пылающим сердцем и страстно желал передать читателю свое чувство близости, излить поток эмоций с полной искренностью. Довольно быстро он обнаружил в произведениях Горького художественный метод, наилучшим образом подходящий для выражения его собственных мыслей и чувств, – изложение от первого лица. Повествование такого рода оказалось очень удобным для откровенного разговора с читателем и эмоционального контакта с ним. «Меван» («Гибель»), «Чуньтянь ли дэ цютянь» («Осень весной»), «Цзя» («Семья»), «Хань е» («Холодная ночь») – везде читатель почувствует «пылающее сердце» Ба Цзиня.

С этой стороны Ба Цзинь очень точно уловил основную особенность творческой личности Горького. «Текст отражает автора» – и в произведениях Горького мы видим добрые намерения и искренность, как в прозе Ба Цзиня мы ощущаем его открытость и прямоту. Ба Цзинь любил сочинения Горького еще и потому, что тот прибегал в них к сильным чувствам и ярко и мощно эти чувства выражал. И Горький, и Ба Цзинь превосходно умели эмоционально затронуть читателя, и в конечном счете это пошло на пользу глубине мысли обоих писателей. Без всеобъемлющего гуманизма Горького, его народного самосознания, внимания к изменению национальной русской души, без демократического сознания Ба Цзиня, его глубокого патриотизма, без упорного стремления к свету и справедливости пылающим эмоциям обоих авторов не достало бы сил.

В 1930–1940-х годах переводы произведений Горького и критические отзывы о них по количеству затмили любого другого зарубежного писателя. Такой абсолютный перевес ясно свидетельствует о том интересе, который испытывали к Горькому интеллигенты, и подобное положение вещей сохранялось вплоть до основания Нового Китая. В те времена каждый китаец был готов отдать все во имя построения республики, где будет новая жизнь. Красный Советский Союз, первое социалистическое государство в истории человечества, стал объектом признания и образцом для подражания во всех сторонах социальной и культурной жизни Китая. В такую эпоху Горький и его произведения пользовались исключительным уважением.

В 1949–1966 годах статьи, посвященные Горькому, воспоминаниям о нем, работы, знакомящие с этим писателем, абсолютно преобладали, однако веса особого не имели, поскольку содержание подавляющего их числа было слишком общим, а вот статей, которые носили бы подлинный исследовательских характер, появилось крайне мало. Выбор тем для изысканий был к тому же очень узок, а уже имевшиеся труды о Горьком в основном представляли собой переводы и их компиляции, а не собственно китайские сочинения.

Оценки Горького в это время обладали двумя главными особенностями: всеми силами подчеркивалось его революционное сознание и воля к борьбе, сознательно выставлялась «человековедческая» идеология писателя и его гуманистический дух, и общественная обстановка этих семнадцати лет вывела первую особенность в абсолютные лидеры. Критики, как рой пчел, вились лишь над некоторыми произведениями Горького, такими как «Мать» и «Песня о Буревестнике». Все и каждый, не переставая радоваться, снова и снова разъясняли политическую значимость этих произведений, их определяющую роль в реальной борьбе, совершенно не обращая внимания на творчество Горького в целом.

Так под общим руководством мира литературной критики в глазах обычного китайского читателя Горький превратился в идеал творца, служащего политической борьбе, стал писателем, талантливым в создании героических образов рабочих, крестьян и солдат, знаменитым певцом русской революции и советского социалистического строительства. Влияние этой мощной пропагандистской тенденции докатилось даже до молодежи, появившейся на свет незадолго до и уже после «культурной революции». Мы помним, как до слез мало было духовной и культурной жизни в те времена, когда мы ходили в детский сад и в начальную школу. Среди нескольких книг о простых людях, которые авторы этих строк перечитывали снова и снова, наиболее глубокое впечатление оставили «Детство», «В людях» и «Мои университеты» Горького. Из этих книг наше поколение и узнало: Горький из натерпевшегося в старом обществе беспризорника превратился в известного пролетарского писателя. И представление о Горьком, которое у нас сложилось, – что он только и выкрикивает, как буревестник, призывы вроде «Буря, скоро грянет буря!».

Критические статьи о Горьком и исследования его сочинений, которые появились в 1950–1960-е годы, ясно показывают, что способ мышления и образ действий интеллигенции в Китае этого времени характеризуются конформизмом и послушанием, в результате чего целое поколение утратило свежесть творческих сил, живость и остроту ума. Однако были особые случаи нарушения запретов. Некоторые критики стремились уяснить характерные черты мышления и творчества Горького в целом, усиленно подчеркивая дух горьковского гуманизма, прекрасную традицию, которая передавалась русскими литераторами из поколения в поколение.

Опубликованная в 1950 году монография поэта и переводчика Сяо Саня «Гаоэрцзи дэ мэйсюэгуань» («Эстетические воззрения М. Горького») стала первой в Китае книгой, где систематически описана эстетическая мысль Горького. Здесь в определенной степени отражена самая суть его творчества.

В 1957 году теоретик литературы Цянь Гу-жун (1919–2017) опубликовал весьма значимую статью «Лунь “Вэньсюэ ши жэньсюэ”» («О “литературе как человековедении”»), в которой связал реальность литературного мира того времени и сущность воззрений Горького, находившегося в оппозиции к крайне левым литературно-художественным концепциям. К сожалению, данное исследование идеи Горького о том, что литература – это человековедение, не смогло побудить специалистов к дальнейшему изучению его взглядов на литературу.

Вслед за Цянь Гу-жуном в 1962 году критик У Тай-чан (р. 1938) опубликовал статью «Гаоэрцзи дэ вэньсюэ ши “жэньсюэ” бянь» («Полемика с тем, что литература М. Горького – это “человековедение”»). Здесь высказано мнение о том, что интерпретация литературы как человековедения принадлежит более позднему поколению и она ошибочна, не соответствует изначальному смыслу, который вкладывал сюда сам Горький – а он считал литературу источником для человековедения или народоведения. Драматург и режиссер Сюй Чжи-цяо (1914–1986) в статье «Жэньсюэ дуаньцзянь» («Письмецо о человековедении»), опубликованной в том же году, придерживался противоположной точки зрения. Он утверждал, что Горький совершенно точно назвал литературу человековедением, а концепция «литература – это человековедение» воплощает в себе одну из важных эстетических мыслей Горького. Проблема литературы как человековедения затрагивает такие чувствительные области, как природа, цель и роль литературы, поэтому точка зрения Сюй Чжи-цяо также не получила общего признания в кругах китайских литературных критиков.

После уничтожения «банды четырех»[322] история вступила в новую эру. В период с 1977 по 1987 год в газетах и журналах по всей стране было опубликовано около двухсот исследовательских работ о Горьком, а также увидели свет некоторое количество монографий о нем, написанных собственно китайскими учеными, и популярные брошюры, такие как «Гаоэрцзи мэйсюэ сысян лунь гао» («Черновое суждение об эстетических идеях М. Горького») и «Гаоэрцзи чуанцзо лунь гао» («Черновое суждение о творчестве М. Горького») русиста и переводчика Чэнь Шоу-пэна (р. 1931), «Гаоэрцзи цзи ци чуанцзо» («М. Горький и его творчество») специалистки по русской литературе Тань Дэ-лин (р. 1932). Страна долгое время была изолирована, а после ее открытия все жадно устремились постигать внешний мир. В это время были переведены статьи и монографии изучавших Горького специалистов из СССР и других стран. Статья Тань Дэ-лин «Гаоэрцзи сюэ цзянь лунь» («Кратко об изучении М. Горького») систематически рассказала об истории и современном состоянии дел в исследовании Горького в Советском Союзе; статья русистки и переводчицы Сюэ Цзюнь-чжи (р. 1931) «Ин Мэй дэ Сулянь вэньсюэ яньцзю» («Исследования советской литературы в Великобритании и в Америке») поведала об изучении Горького западными учеными.

Эти материалы дали свежую информацию быстро возрождающимся исследованиям Горького, стимулировали научную деятельность, однако из-за идеологических запретов, долгое время довлевших в Китае над подходом к литературе, над методами и образом мышления, отклик на них оказался не столь велик. В период политики реформ и открытости китайские литературно-критические круги стали стремительно обновлять свои взгляды, и всеобщие перемены способствовали в том числе углублению знаний о Горьком и пониманию его.

В 1980 году специалистка по иностранной и русской литературе Лю Бао-дуань (р. 1928) опубликовала статью «Гаоэрцзи жушишо – вэньсюэ цзи жэньсюэ као» («О том, что говорил М. Горький – литература и есть человековедение») и придала новое развитие дискуссии относительно утверждения «литература – это человековедение». В своей статье она соглашалась с мнением У Тай-чана, высказанным в 1962 году. На это резко возразил харбинский русист Ли Хуэй-фань (р. 1934) – в двух статьях «Во го Гаоэрцзи вэньи сысян яньцзю чжун дэ цзигэ вэньти» («Некоторые проблемы в изучении литературно-художественных взглядов М. Горького в Китае») и «Лунь Гаоэрцзи дэ жэньдао чжуи» («О гуманизме М. Горького») он подчеркнул: не следует столь глубоко вникать в то, говорил ли Горький «литература и есть человековедение», важно думать, используя его многочисленные высказывания и творческую мысль в целом. Ли Хуэй-фань также высказал мнение, что в будущем было бы неплохо заменить высказывание «литература и есть человековедение» на «литература – это человековедение». Вслед за тем специалист по советской литературе У Юань-май (р. 1934) написал статью, дав дальнейшее разъяснение: когда Горький говорит о литературе как о человековедении, в виду имеется не просто человековедение, а человековедение в сфере искусства. Позиция Ли Хуэй-фаня и У Юань-мая является наиболее репрезентативной и в своей основе одобрена китайскими литературными критиками.

Вслед за расширением литературных горизонтов и усилением литературных связей были проложены новые пути и в китайских исследованиях Горького. Ученые начали заниматься проблемами, к которым не осмеливались подступиться в прошлом или которые не исследовались подробно. Филолог Лу Жэнь-хао (р. 1936) отметил, что Горький придавал большое значение критике повадок мещан, Чжан Юй (р. 1927) глубоко изучил взгляды на богостроительство в произведениях Горького, Ли Хуэй-фань тщательно исследовал его гуманистические идеи…

С наступлением 1980-х годов и с возрождением в Китае сравнительного литературоведения некоторые ученые начали внедрять метод сравнительного анализа в изучение сочинений Горького. Множество статей были посвящены отношениям Горького с русскими литераторами, такими как Л. Н. Толстой, В. В. Маяковский (1893–1930), С. А. Есенин (1895–1925); появились работы, сравнивающие Горького с китайскими писателями – Лу Синем, Мао Дунем, Го Мо-жо. И хотя глубина подобных статей была разнородна, в каждой из них заметно твердое стремление к поиску нового, ответ на то, что в течение долгого времени не удавалось реализовать в исследованиях Горького.

Некогда многие писатели и критики полагали перевод и пропаганду произведений Горького духовной пищей для китайского народа, одной из собственных боевых задач. В течение долгих лет они считали, что уже очень хорошо понимают Горького – «наставника китайской революционной литературы», но это не так. Е Шуй-фу во вступительной речи на открытии Горьковского научного форума 1981 году в Даляне отметил: «Хотя исследования Горького имеют очень долгую историю, однако по-прежнему существует ряд проблем, которые не были разрешены по тем или иным причинам». Подобная ситуация до сих пор не столь сильно изменилась. Причиной может служить то, о чем английский писатель и проповедник Дж. Беньян (1628–1688) сказал следующее: «Не могу идти так быстро, как хотелось бы: у меня на спине тяжелая ноша».

В последние годы в условиях неумолимо развивающихся литературных связей между Китаем и Западом китайцы, кажется, должны пересмотреть и переосмыслить все выводы относительно иностранных писателей, к которым они уже пришли. Это явление можно только приветствовать, поскольку в многочисленных политических кампаниях большинство привыкло не думать самостоятельно, а в соответствии с установленными требованиями отказываться от определенных людей, отказываться от самих себя, полностью утратив свое духовное эго.

Здесь подход к Горькому – хороший пример. Некогда столь популярный и даже боготворимый Горький рядом с потоком сознания, «туманной поэзией»[323], черным юмором и абсурдизмом кажется таким устаревшим, что «перед вратами пустынно, редок оседланный конь»[324]. Некоторые университетские преподаватели не желают говорить о Горьком, ряд ученых не хочет упоминать о связях Горького с китайскими писателями, также есть и авторы, которые считают ниже своего достоинства рассказывать о влиянии Горького на их творчество – вместо Горького они, кажется, лучше коснулись бы чего-нибудь другого. Все это приводит к тому, что и у обычных читателей рождается ощущение, будто они пресытились Горьким.

Представляется, что традиционное восприятие по принципу «либо это, либо то» окончательно укоренилось. Однако обновление литературных концепций, изменение перспективы наблюдения, углубление конкретных исследований – все это касается не только известных писателей, которых в прошлом подвергали критике, или писателей, которых раньше вообще не признавали.

На самом деле мышление и творчество Горького – это богатый и сложный мир, а искусство его многообразно и объемно, и оно отнюдь не ограничивается такими произведениями, как «Мать», «Детство», «В людях» и «Мои университеты».

К счастью, в литературно-критических кругах Китая есть еще люди, которые проникают в глубины художественного мира Горького, совершая смелые прорывы. Так, специалист в области сравнительного литературоведения Ван Цзе-чжи (р. 1952) в своих статьях и монографиях делает энергичные попытки с беспристрастной объективностью исследовать связь Горького с китайской литературой, умалить клеветнические обвинения Горького в вульгарной социологии, представить читателям такого Горького, который не нуждается в превознесении, с его разнообразным и богатым творчеством.

Из XIX века Горький перешагнул в XX век и ввел русскую литературу в советскую. Будучи наследником русской национальной литературы, Горький показал всему миру, что величие и авторитет литературы советской пока еще не исчезли.

Время течет, поколение сменяет поколение. Судьба творчества Горького в Китае с 1907 года знала свои взлеты и падения, как и его собственный жизненный путь, – здесь было и светлое, было и темное, но в конце концов светлый период оказался гораздо длиннее.