Среди современных китайских писателей Мао Дунь высказывался о Ф. М. Достоевском чаще прочих, именно он познакомил Китай с Достоевским, но что интересно – при этом его больше всего привлекали Л. Н. Толстой и А. П. Чехов.
В 1922 году Мао Дунь опубликовал статью «Тосытоефусыцзи дэ сысян» («Идеология Ф. М. Достоевского»), это была самая крупная и наиболее авторитетная работа о Достоевском до основания Нового Китая. Поскольку первоначальное понимание Достоевского пришло в Китай из западной критики, в этой статье использовались и пересказывались взгляды западных и российских литературных критиков; вместе с произведениями Достоевского здесь обсуждался и ряд его воззрений: политические взгляды, представление об изначальной доброте человеческой натуры, религиозные убеждения. Мао Дунь, основываясь на собственном понимании, всесторонне рассказал о Достоевском, твердо придерживаясь принципов гуманизма, что было весьма характерно для того времени. Данная статья не только знакомила читателя с наиболее популярной за рубежом точкой зрения о том, что Достоевский до ссылки в Сибирь и после нее – это два разных человека, но и приводила другое, редко встречавшееся в критике той эпохи и оттого свежее мнение, что Достоевский все же остался самим собой. Теперь об этом взгляде мало кто знает. Статья Мао Дуня, очень убедительно рассказавшая про писателя, свидетельствует о довольно высоком уровне развития литературной критики в Китае этого периода и до сего дня не утеряла ценности как источник справочных данных.
Круг вопросов, которые Мао Дунь затрагивал в некоторых своих статьях о Достоевском, был достаточно широк, но общей характерной для всех них чертой являлось возвращение в конце к гуманистическим воззрениям писателя. Это тесно связывалось с тем, как содержащая мощный гуманистический посыл русская литература влияла на идею «во имя жизни» новой китайской литературы. Воззрения Мао Дуня как члена «Вэньсюэ яньцзю хуэй» («Общество изучения литературы») свидетельствуют, что произведения Достоевского считались эталоном при оценке значимости сочинений китайских авторов.
В 1935 году Мао Дунь также написал критическую статью о «Преступлении и наказании». В статье он признал, что Достоевский любит «униженных и оскорбленных», и отметил двойственный подход Достоевского к окружающей действительности – критического свойства. По сравнению с предыдущими его работами, статья эта утратила широту свободного видения и интеллектуальный размах. В 1930-е годы Мао Дунь напомнил китайским литературным творцам, что следует обращать внимание на социальные проблемы, сочувствовать «униженным и оскорбленным», чрезвычайно метко указал на недостатки прозаического творчества того времени: подавляющее большинство тех, кто пишет прозу в Китае, – люди образованные, среди них практически нет выходцев из низов общества, сродни Горькому или Достоевскому, потому и не появляются романы, которые отражали бы человеческую боль и реальный социальный фон эпохи. Это можно также рассматривать в качестве требований, которые Мао Дунь предъявлял к современной китайской прозе.
Из статей Мао Дуня о Достоевском можно заметить, что его внимание привлекало беспокойство последнего о социальных проблемах, точное отражение состояния общества, сочувствие униженным и оскорбленным людям, а также личный опыт Достоевского, выходца из простого народа, в части жизни низов общества.
В творческом плане в ранних сочинениях Мао Дуня «Ши» («Затмение») и «Хун» («Радуга») заметны следы влияния Достоевского – человеческая фантасмагория, прямой психоанализ и некоторые проявления психических нарушений. Мао Дунь писал их как раз в конце 1920-х годов, когда из-за поражения революции китайское общество погрузилось во тьму, а в интеллигентской среде повсеместно царили упаднические настроения, недоверие и разочарование. Толстой также существенно повлиял на творчество Мао Дуня, чему есть свидетельства в его произведениях 1930-х годов, но об этом будет отдельно сказано ниже.
На склоне лет Лу Синь вспоминал, что в его юности были два писателя, которых он никак не мог полюбить, один – Данте, а второй – как раз Достоевский. Однако, несмотря на это, Лу Синь по-прежнему остается выдающимся обозревателем Достоевского в Китае.
В 1926 году был опубликован первый полный перевод «Бедных людей», который вычитывал Лу Синь, он же сочинил и небольшое предисловие. В отличие от большинства писавших о Достоевском в то время, Лу Синь не стал останавливаться на банальном изложении фактов жизни и творчества автора, не принялся снова повторять ключевые вещи: гуманизм Достоевского, его человеколюбивые идеи, гражданская сознательность, отношение к социальной действительности, – что прежде уже делали многие критики. Вместо этого он обрисовал основную художественную особенность творчества Достоевского – демонстрацию глубины человеческой души, объективно и диалектически проанализировал, как большой знаток человеческих душ Достоевский показывает их добродетели и пороки. По сравнению с утверждениями предыдущих критиков, трактовка Лу Синя оказалась более точной и совершенной. Лу Синь, исходя из интроспекции национальной эстетической психологии, нашел наилучший путь к диалогу с Достоевским, став одним из немногих выдающихся писателей на китайской литературной арене, кто смог так сблизиться с Достоевским и многое почерпнуть у него.
Первое издание романа «Бедные люди» на китайском языке
Лу Синь однажды отметил, что основная тенденция в русской классической литературе – «во имя жизни». Эта мысль совпала с идеями части деятелей искусства Китая начала XX века, так что имена Достоевского, Тургенева, Чехова, Толстого мало-помалу стали возникать в их текстах, а вслед за тем появились и переводы некоторых сочинений этих писателей. Произведения Достоевского в полной мере представляют тенденцию «во имя жизни», именно поэтому Лу Синь глубоко погрузился в его мир.
В 1930-е годы работы Лу Синя о Достоевском зазвучали по-новому. В статье 1935 года «Тосытоефусыцзи дэ ши» («Случай Достоевского») Лу Синь посредством социологического и классового подхода развил достижения своих работ 1920-х годов и сделал следующий шаг в исследованиях эстетической психологии произведений Достоевского, дав в высшей степени глубокое обозрение его насыщенных антагонизмом противоречий романов, раскритиковал «смирение», которое проповедовал писатель, и опроверг однобокий взгляд иных медиков, сводящих его творчество к патологической психологии. Все это имеет огромное значение в исследованиях Достоевского и в наши дни.
Лу Синь с похвалой отозвался о Достоевском как о великом следователе человеческих душ, ведь сам он известен глубоким и всесторонним анализом души нации. Внимательно познакомившись с произведениями Лу Синя и Достоевского, мы откроем, что оба они владеют искусством отражать человеческую психологию и создавать образы «духовных победителей». Исследователи раннего периода не отмечали данное обстоятельство, оно было обнаружено лишь в 1980-х годах, когда специалист по творчеству Лу Синя Ли Чунь-линь (р. 1942) применил сравнительный метод для изучения успеха обоих писателей в анатомировании человеческих душ.
В своей статье «Лян вэй жэнь дэ линхунь дэ вэйда дэ шэньвэньчжэ – Лу Сюнь хэ Тосытоефусыцзи дэ бицзяо яньцзю» («Два великих следователя человеческих душ – сравнительное исследование Лу Синя и Ф. М. Достоевского») Ли Чунь-линь проделал детальную работу в данном направлении. Статья состоит из трех частей. В первой проводится сравнение «А-кью чжэн чжуань» («Подлинная история А-кью») и «Двойника» (в китайском переводе вышел под названием «Раздвоение личности» – «Эрчун жэньгэ»). Повесть Достоевского была опубликована в 1846 году, сразу после «Бедных людей». Главный герой «Двойника» Голядкин по натуре человек мягкий, но крайне обидчивый, его финансовое положение и социальный статус несколько лучше, чем у главного героя «Бедных людей» Девушкина: Голядкин – помощник столоначальника, у него есть собственная квартира, слуга и некоторые сбережения. Голядкин мечтает войти в верхи петербургского общества, он обращает взор на дочь своего начальника, рассчитывая через высокое родство улучшить положение, но в результате подвергается всеобщему осмеянию и терпит неудачу. Голядкин, которому не было свойственно идти к цели, не брезгуя никакими приемами, в любом случае не может снести неудачи и позора, с которыми вдруг столкнулся в реальной жизни, а потому продолжает прятаться от них в собственных фантазиях и разделяется надвое: на Голядкина-старшего, реального, и Голядкина-младшего, выдуманного, то есть того самого «двойника». Голядкин-младший смел и сообразителен, способен на совершенно бессовестные поступки. Он может то, о чем Голядкин-старший лишь мечтает, но сделать не осмеливается, он – идеальное воплощение Голядкина и в то же время олицетворение беспринципного афериста, льстивого подхалима и бесстыжего подлеца. Реальный Голядкин, несмотря на удовлетворение от одержанных в фантазиях побед, не может избавиться от психологических противоречий в общении с «двойником» и, потеряв последнюю надежду, погружается в пучину шизофрении. Под давлением патологического самолюбия Голядкин измысливает, к своей радости, насмешки над высокими чинами. А-кью также принимает почтенного Чжао за собственного сына и в своих фантазиях вымещает накопившуюся ненависть на тех, кто стоит выше него. Оба они, А-кью и Голядкин, с одной стороны, отстаивают собственное достоинство с помощью патологической психологии, компенсируя ею неудачи, которые претерпели перед «важными лицами»; с другой стороны, будучи в плену искаженного психического состояния, уравнивающего всех по принципу «я не добился, так и тебе тоже не добиться», они презирают и даже притесняют тех, кто стоит ниже их или находится в таком же положении, чтобы этим компенсировать собственные неудачи и обрести душевное спокойствие.
Расколотый надвое Голядкин в итоге оказывается в сумасшедшем доме, конец расколотого надвое А-кью также плачевен. А-кью бьет себя по лицу, демонстрируя этим, как сильный А-кью наказывает А-кью никудышного, и так достигает душевного равновесия, не примиряясь с неудачей, а отделываясь от нее. Этот «способ духовной победы» А-кью – внешнее воплощение его бессилия перед окружающей реальностью, на деле же это проявление внутренней неудовлетворенности и случайного протеста, однако трансформация А-кью пока не достигает стадии помешательства. Способы обретения духовной победы А-кью и Голядкина, страдающих раздвоением личности, не могут быть рассмотрены вне исторического и социального контекста, как не могут быть отделены и от общечеловеческих базовых психологических элементов, то есть от стремления сполна проявить субъективную инициативность, почувствовать удовлетворенность жизнью, ее содержательность.
Ли Чунь-линь полагает, что описанные Достоевским «способы духовных побед» Голядкина в сумме не столь полны и всесторонни, как это описано у Лу Синя. Достоевский описал лишь болезненное самолюбие Голядкина и случившееся в результате этого раздвоение личности, но не сумел вполне объяснить породившие этот образ социальные факторы; у А-кью же – видоизмененное самосознание и порожденный им гнев от обиды или причиненного ему вреда, его «способ духовной победы» – постоянно быть готовым перейти от отпора в ненормальном состоянии к отпору в состоянии нормальном. В статье Ли Чунь-линя также проводится сравнение манеры описания Лу Синем и Достоевским процесса самораспада и самобичевания, за этим следует вывод: образ А-кью обладает большей достоверностью, классовое и историческое содержание у Лу Синя богаче, а образ Голядкина – безусловный отход от реализма.
Лу Синь придавал большое значение «А-кью чжэн чжуань», Достоевский также высоко ценил «Двойника». Достоевский полагал, что Голядкин в десять раз превосходит «Бедных людей», что идея «Двойника» – одна из самых серьезных идей, которые в будущем возникнут в литературной деятельности. В последующем своем творчестве Достоевский продолжил вскрывать патологически больные души, создав серию персонажей голядкинского типа, но относительно успешным стал лишь главный герой «Записок из подполья».
Во второй части статьи сказано, что Лу Синь и Достоевский искусно отражают общечеловеческую психологию и очень сильны в выписывании особого душевного состояния своих персонажей. В статье проводится сравнение различных неудачных окончаний совершенного Раскольниковым убийства («Преступление и наказание») и мести Вэй Лянь-шу («Гудучжэ» – «Одинокий»), анализ общего и отличного в истоках реваншистской психологии у этих двух схожих литературных героев, сравнение темы мести в произведениях Лу Синя (она звучит также и в рассказе «Чжуцзянь» – «Меч», и в эссе «Нюй дяо» – «Душа повесившейся») и психологии мести в произведениях Достоевского (привлечены также «Идиот» и «Униженные и оскорбленные»).
В третьей части статьи говорится, что оба писателя также прекрасно умеют выразить всю сложность переплетения добра и зла в человеческой душе. В повседневной жизни «способы достижения духовных побед» людьми типа А-кью или Голядкина сокрыты в их образе действий и не очень-то заметны, а идея мести, таящаяся в специфическом психическом состоянии Вэй Лянь-шу или Раскольникова, вообще почти не видна. Большинство людей часто являют пример всей сложности того, как добро переплетается со злом и оказывается ему тождественно. Дабы проиллюстрировать данный тезис, Ли Чунь-линь взял для сравнения рассказ Лу Синя «Шан ши»[299] и повесть «Кроткая» Достоевского.
Главная героиня написанной Достоевским на склоне лет повести недовольна родом занятий своего мужа-ростовщика и, чтобы отделаться от его любви, кончает жизнь самоубийством, выбросившись из окна. Главный герой, ее муж, – человек тихий и слабый, отличающийся при этом самодурством: временами он суров до крайности, но бывает и очень добрым. Внешне он холоден, но внутри горяч, и эти противоречия его натуры главная героиня не в состоянии вынести. После гибели жены он осознает то зло, которое принес ей, устраивает себе настоящий допрос. Достоевский сполна показывает его сложный характер.
В рассказе «Шан ши» («Скорбь по ушедшей») Лу Синь до самых мелочей раскрывает переплетенные в глубине души Цзюань-шэна добро и зло. Цзюань-шэн и Цзы-цзюнь обрели друг друга, обрели личную свободу, но после свадьбы Цзюань-шэн довольно быстро отдалился от Цзы-цзюнь, потом стал гнушаться ею и наконец вовсе от нее отказался. Он почувствовал, что спасение только в их разрыве, вдруг подумал о том, что Цзы-цзюнь умрет, избавив его от оков, и он получит свободу. Скрытое глубоко в подсознании зло вдруг оказывается видно целиком.
Оба писателя строго потребовали у своих героев отчета об их темной стороне, и те в конце концов выложили всю правду. В момент, когда владелец ростовщической лавки и Цзюань-шэн осмеливаются сознаться в собственном зле, они уже находятся на пути к добру. Лу Синь и Достоевский также вскрыли породившие зло черты характеров своих героев.
В части следствия о душах Ли Чунь-линь полагает «Кроткую» и «Шан ши» чрезвычайно похожими. Отличия же заключаются в том, что социальное положение главных героев этих произведений разное, трагедии их разворачиваются по-разному и причины их также отличаются. Кроме того, в статье утверждается, что, поскольку могущество буржуазии в России времен Достоевского было намного больше, нежели буржуазии в Китае Лу Синя, «Кроткая» в сравнении с «Шан ши» обладает потрясающим душу обаянием особой силы. Героиня повести Достоевского заставляет читателя испытывать больше благоговение, нежели сочувствие, тогда как Цзы-цзюнь вызывает сочувствие больше, чем благоговение. Достоевский прославляет личное освобождение посредством искусной, полной драматизма любовной трагедии; Лу Синь осуждает толкающее человека на губительный путь бессилие личного освобождения посредством описания трагических персонажей в обычных обстоятельствах.
В своей статье Ли Чунь-линь делает анализ трех групп соответствующих образов персонажей, стремясь объяснить, что Лу Синь и Достоевский не только описали глубину души – ее сложность, но и показали ее полноту – ее богатство.
Наиболее выдающимся представителем современной китайской литературы, который оказался способен в творческом плане приблизиться к Достоевскому, является Лу Синь, за ним следует Юй Да-фу.
Здесь необходимо подробнее сказать про Юй Да-фу. Часто конфликт между духом и плотью в его произведениях бесхитростно раскрывается через деформированную психику, и в этом на Юй Да-фу очевидное влияние оказали такие писатели-натуралисты, как Достоевский и Руссо. Описанные в его повести «Чэньлунь»[300] молодежные волнения, горькие переживания из-за равнодушия других государств к происходящему в Китае и подавление внутренних страстей как раз и составляют характерные черты поколения молодых интеллигентов с патологической психологией. Будучи человеком сильного восточного темперамента и обладая соответствующим менталитетом, Юй Да-фу перекликается с Достоевским на уровне описания ненормальной психики. При этом Достоевский нежно-печален и искренен, а Юй Да-фу переполнен силой.
Когда Лу Синь говорил о двух писателях, которых никак не мог полюбить, он глубоко раскрыл менталитет читателей в Китае, обобщив национальные и культурные психологические причины того, что китайцам трудно воспринимать произведения Достоевского. Во-первых, люди не могут вытерпеть слишком много правды, они не осмеливаются прямо взглянуть на проявления собственных психических расстройств; человеческая душа по своей природе снедаема беспокойством, немногие способны непредвзято оценить самих себя и признаться в этом другим, не говоря о том, чтобы написать о подобном для всеобщего обозрения, – это характерные черты человеческой психологии. Во-вторых, если поставить людей в ситуацию, которую чрезвычайно трудно терпеть, многократно ее повторять, заставлять долго жить на пределе боли, то для обычного человека это станет невыносимым испытанием психической выносливости и способности к психологической адаптации. В-третьих, «смирение, которое вот-вот лопнет» Достоевского – это слишком большое смирение, китайские читатели с ним не знакомы и его не понимают; русские – истовые верующие, христианство глубоко укоренилось в русском народе, в Китае же всем правит ли («этикет, ритуал»), а не духовность. В-четвертых, китайцы, которые тысячелетиями использовали конфуцианское учение о срединном пути как жизненную философию, в отношении себя и других придают значение умеренности и неторопливости; передаваемые из поколения в поколение наивысшие жизненные устремления китайцев – «собирать хризантемы у восточной ограды, вольготно на южные горы смотреть»[301], сохранять мир и спокойствие, и не в их привычках позволять душе вечно пребывать во все усиливающемся яростном потрясении и смятении.
Лу Синь угодил в самую точку. Ведь даже в современную эпоху очень многие китайские читатели держатся от Достоевского на почтительном расстоянии, полагая, что он слишком беспощаден, слишком жесток и что читать его так утомительно. Действительно, чтение произведений Достоевского требует серьезной психологической толерантности и большой выносливости. Но разве глубокий пытливый ум может сравнить чтение Достоевского с легкостью чтения комедии? Если не прочитали, то вовек ничего не поймете, а «вчитаетесь – придет другой день»[302]!