Самые выдающиеся достижения в изучении танской поэзии среди китаеведов принадлежат академику В. М. Алексееву. В ранние годы он посвятил себя изучению танской поэзии и в 1916 году завершил написание книги «Китайская поэма о поэте. Стансы Сыкун Ту (837–908)», которая тогда же и была опубликована. В книге объединены исследование, перевод и комментарии, это первый капитальный труд, посвященный изучению китайской классической поэзии и поэтики, не только в России, но и в мире. За данную книгу автор получил степень магистра, а в течение трех лет после ее публикации стал профессором и доктором Санкт-Петербургского университета и в конце 1920-х годов – членом Академии наук.
Данная книга характеризуется двумя особенностями.
Во-первых, в ней проведен всесторонний анализ и исследование поэмы «Ши пинь» («Категории стихов») на основании изучения связи этого памятника с ранними китайскими воззрениями на литературу, поэтическим творчеством предшественников и другими произведениями самого Сыкун Ту. Алексеев как историк литературы, дабы прояснить место и значение «Ши пинь» Сыкун Ту в вертикали литературного процесса, исследовал это произведение в контексте развития китайской литературы, начиная от одноименного сочинения Чжун Жуна (ок. 468–518), жившего во времена Лян (502–557), произведения «Хуа пинь» («Категории картин») танского Ли Сы-чжэня (?–696) и до появившихся после Сыкун Ту подражаний его трактату. Также Алексеев провел сравнение «Ши пинь» в горизонтальной плоскости – с «категориями» цветов, чая, рыб, картин, книг, – дабы определить характерные особенности, присущие произведениям подобного типа. Отсюда следует вывод, что «изучение поэмы требует самостоятельного выделения в монографию вне ее непосредственной связи с поэзией Сыкун Ту как с целым, так как это целое имеет с поэмой весьма мало общего»[267]. Алексеев считал, что «и с европейской точки зрения, и с китайской поэма представляется литературной единицей выдающегося достоинства»[268]. Работа Алексеева впервые указала на связь между литературной деятельностью, развитием общества и культурой в целом.
Во-вторых, высокая оценка «Ши пинь» с точки зрения стиховедения и сравнение этой поэмы с поэтиками, существовавшими в европейской литературе, положили начало сравнительному стиховедению Китая и стран Запада. Взглянув на «Ши пинь» с точки зрения теории литературы, Алексеев заметил, что, поскольку в этой поэме изложена теория поэзии, ее нельзя анализировать на предмет духовного мира поэта и создаваемых им образов, как это происходит с поэзией обычной, но следует рассматривать именно как теоретическое произведение. Вслед за этим Алексеев указал, что поэма «Ши пинь» вполне равнозначна «Науке поэзии» (“Ars poetica”) древнеримского поэта Горация и «Поэтическому искусству» (“L’art poétique”) французского поэта Н. Буало. Алексеев высоко оценил «Ши пинь»: «Я думаю, что она [поэма Сыкун Ту] должна занять в истории всеобщей (в широком смысле этого слова) литературы весьма почетное место»[269].
Впоследствии Алексеев продолжил углублять свои сравнительные исследования: заново переведя «Ши пинь» Сыкун Ту в 1940-х годах и сделав перевод «Вэнь фу» («Ода изящному слову») Лу Цзи (261–303), он написал важные работы «Римлянин Гораций и китаец Лу Цзи о поэтическом мастерстве» и «Француз Буало и его китайские современники о поэтическом мастерстве», сформировав систематический взгляд на сравнительное стиховедение Китая и Запада. В общем здесь следует отметить следующие моме нты.
Во-первых, выступив с инициативой развития сравнительного литературоведения Китая и Запада, Алексеев раньше прочих разъяснил его смысл на теоретическом уровне. Он отметил, что сравнительные исследования не должны иметь каких-либо ограничений, утверждения типа «Восток есть Восток, и Запад есть Запад – никогда не сойтись вдвойне» и «Китай особенно специфичен, так что сравнительный этюд синолога обычно-де бесполезен», – ошибочны. Он заявил, что «для истории китайской литературы, как и для всякой другой, сравнительные этюды являются существенно важными»[270]. Смысл сравнительных исследований, согласно Алексееву, состоит в том, что различия объектов сравнения могут пролить свет на индивидуальные особенности каждого из поэтов, а сходство – помочь осмыслить весь мир, человечество и литературу.
Во-вторых, взяв для сравнения Сыкун Ту, Лу Цзи, Горация и Буало, Алексеев особое внимание уделил сравнению «Вэнь фу» («Ода изящному слову») Лу Цзи и «Науки поэзии» Горация. С одной стороны, он проанализировал различия между Горацием и Лу Цзи в том, как эти поэты относились к своим предшественникам, какие у них были лингвистические пристрастия в процессе творчества, какие познания в поэзии, какие взгляды на рифму – вплоть до несходства в поэтическом темпераменте и тоне изложения, и наглядно показал, что все эти различия как раз и составляют индивидуальный художественный стиль каждого. С другой стороны, Алексеев сосредоточился на поиске сходства между поэтом китайским и поэтом европейским. Проанализировав то общее, что есть между Горацием и Лу Цзи, он нашел, что это: 1) совпадение идеалов, идеализация древности, древние поэты как образец; 2) одинаковые поэтические принципы, оба выступают за то, что поэзия должна быть простой, гармоничной, берущей читателя за душу, должна быть благородной, изысканной, жизнеутверждающей, сбалансированной, наполненной смелой фантазией, неожиданными метафорами, трогательными образами, а сам поэт должен далеко превосходить прочих людей, а не быть обычной посредственностью и не пробиваться в фавориты к властителям посредством стихов; 3) сходные творческие принципы: усиленное внимание к наследованию прекрасных традиций, поэт должен обладать талантом, но в то же время и быть готов к тяжелому труду, должен отказаться от слепого подражания и стремиться к оригинальности и индивидуальности. Поэзия должна побеждать красотой и принципом «развлекать людей, поучая их». Проведя сравнение, Алексеев заключил, что «оба поэта, разобщенные решительно всеми историческими условиями, написали на одну и ту же тему очень схожие и, несомненно, друг друга дополняющие поэмы. Когда-нибудь человечество, стремящееся к пониманию всего мира, а не только традиционных его отрезков, и давно уже научившееся понимать и ценить римского поэта, научится понимать и ценить другого»[271], то есть китайского.
В-третьих, особенно ценно, что Алексеев, как европеец, не просто применил принципы западной поэтики для анализа восточных поэтов, но, говоря о китайском поэтическом искусстве, фактически исходил из реальности китайской поэзии. Начав с разговора о Лу Цзи и высоко оценив его и как поэта, и как теоретика поэзии, Алексеев проанализировал его незаурядное художественное воображение, вдохновение и взгляды, превосходящие обыденные. Алексеев отметил, что поэт (по Лу Цзи) «стоит как бы в стержне мира, откуда взирает на его вещи каким-то особым, потусторонним, сверхвечным и темным, как Вселенная, оком. Его дух взлетает за грани света, блуждает в эфирных высотах, в тучах, куда его мчат стремления души. В этом сверхчувственном трансе он пробегает по былым временам и векам в одно мгновение ока и одним взором охватывает всю свою страну»[272]. Также Алексеев написал, что поэт – «сверхчеловек… <…>. Его слово охватит весь мир, вне всяких его пределов; оно идет через тысячи тысячелетий, как через какой-либо брод… <…>. Оно движется небесным механизмом; оно исходит из космической бури, бушующей в его груди и уме, и ринется потоком в жизнь»[273]. Алексеев воспел Лу Цзи как «космического пророка, накрывающего словом своим и небо, и землю, и все осязаемые формы, преломляя о свою писчую кисть все живое»[274], Алексеев превознес возвышенное самосовершенствование, нравственные качества и темперамент Лу Цзи как поэта.
Наконец, Алексеев отметил, что Сыкун Ту и множество поэтов и теоретиков поэзии в Китае последующих времен – сродни Лу Цзи, «вся дальнейшая литература критиков и поэтов-критиков полна идей Лу Цзи и даже его слов»[275]. Таким образом, Алексеев в общих чертах изложил природу китайского поэтического искусства.
Так что, исходя их всех этих глубоких суждений и впервые проведенного сравнительного исследования, Алексеева вполне можно назвать пионером в области сравнительной поэтики Китая и Запада.
Опубликованная О. Л. Фишман в 1958 году монография «Ли Бо. Жизнь и творчество» носит схожий характер. Эта небольшая, всего на пятьдесят страниц, брошюра систематически знакомит читателя с жизненным путем Ли Бо – от ученичества, изучения искусства владения мечом, любви к уединенной жизни в горах и лесах до одержимости даосизмом, от его путешествий по Хуанхэ и Янцзы до плачевного завершения карьеры чиновника, – всесторонне говорит о поэтическом творчестве Ли Бо, анализируя его стихи, воспевающие природу, выражающие любовь и дружбу, описывающие исторические пертурбации, отражающие реальную жизнь. Внимание привлекают стихотворные цитаты, приведенные в качестве примеров. Написано живо и конкретно. В заключении удостоены похвалы патриотизм и народничество Ли Бо, основной упор сделан на идеологические моменты в произведениях поэта.
В 1950–1960-х годах многие монографии в СССР писались с позиций социологической критики, и хотя в них обсуждались как идеологическое содержание, так и художественные моменты, основной упор делался все же на идейность, особенно на патриотизм и народничество в поэзии. «Ду Фу. Критико-биографический очерк» Е. А. Серебрякова тому яркий пример. Предисловие к данной книге осуждает распространенные недостатки предыдущих исследователей: отмечено, что западные и китайские деятели культуры пытались изобразить Ду Фу исключительно мастером формы.
Серебряков отметил, что Ду Фу унаследовал традицию Цюй Юаня, Тао Юань-мина, а также знаменитых поэтов начала Тан, продолжил и развил ее, открыв новую страницу в истории поэзии. Дав такую всестороннюю оценку, Серебряков после этого показал связь между исторической эпохой и высокой общественной ролью самого поэта. Рассказывая о десятилетии разочарований в Чанъани, Серебряков заметил, что судьба Ду Фу – это типичный удел людей, следующих высоким идеалам, которые неотвратимо вступают в конфликт с существующим строем. Так в стихах Ду Фу начинают звучать мотивы, обличающие современное ему общество.
Обозрев и проанализировав немалое количество стихотворений Ду Фу – таких как «Цзы цзин фу Фэнсянь юн хуай у бай цзы» («Стихи в пятьсот слов о том, что у меня было на душе, когда я направлялся из столицы в Фэнсянь»), «Бин чэ син» («Песнь о боевых колесницах»), «Шихао ли («Чиновник в Шихао»), «Вэнь гуаньцзюнь шоу хэ нань хэ бэй» («Услышав о том, что императорская армия освободила юг и север реки Хуанхэ») и «Мао у вэй цю фэн со по гэ» («Стихи о том, как осенний ветер разломал камышовую крышу моей хижины»), – Серебряков пришел к выводу, что Ду Фу мечтал увидеть землю своей родины освобожденной от смуты, и оттого в его поэзии значительно усиливаются патриотические ноты. Одновременно Ду Фу становится ближе к народу, в своих стихах он воспевает духовную красоту простых людей и бичует чиновничью жестокость. В лирике Ду Фу сформировался собственный образ поэта – прогрессивного ученого мужа, способного глубоко прочувствовать чужие горе и радость, заботящегося о народе своей родины.
Мы видим, что Серебряков, проведя анализ значительного числа произведений Ду Фу, подтвердил, что поэт владел различными художественными приемами, создавал точные и яркие образы, достигая большой мощи поэтического изложения и обобщения. Однако данный анализ проделан на фоне событий и той эпохи и существовавших во время Ду Фу исторических условий, поэтому Серебряков пришел к выводу, что столь высокие художественные достижения Ду Фу были с эпохой и связаны. С одной стороны, танский период – золотой век в истории китайской поэзии, когда появилось более двух тысяч знаменитых поэтов, от которых до наших дней дошло пятьдесят тысяч стихотворений, и Ду Фу как раз является выдающимся представителем этого поэтического моря, вместилищем опыта множества прочих авторов. С другой стороны, личные достижения Ду Фу были обусловлены разными обстоятельствами поэтического мира тех лет – трудной ситуацией, сложившейся в то время, и многочисленными течениями в поэзии. Некоторые поэты лишь однообразно имитировали стиль предшественников; другие слепо гнались исключительно за формой, вовсе не думая о содержании; иные, что называется, «стонали без болезни», погрузившись в мрачный декаданс; а кто-то стремился хоть на день избавиться от беспокойства, всеми силами отстраниться от того хаоса, который возник после восстания Ань Лу-шаня, и не смел взглянуть в лицо реальности. Конечно, были и те, кто наследовал традицию «Ши цзин» («Книга песен») и народных песен юэфу, и они оказались в состоянии достаточно широко обобщить реальность, отразить в стихах неравенство классового общества и страдания народа. Ду Фу повезло сделать правильный выбор среди всех этих многочисленных поэтических течений и традиций, соперничавших друг с другом, и в результате он добился столь впечатляющих результатов.
Констатируя художественные достоинства поэзии Ду Фу, Серебряков также заострил внимание на общественном значении и социальной функции его стихов, исследовал влияние поэзии Ду Фу на последующие поколения литераторов.
Изучение литературы с точки зрения ее связи с культурой, особенно на фоне национальной культурной традиции, – относительно новое направление, зародившееся в научных кругах. Опубликованная в 1984 году в Новосибирске монография «Чань-буддизм в творчестве Ван Вэя» как раз и отражает это направление. Автор ее, представитель нового поколения китаеведов Г. Б. Дагданов в 1980 году защитил кандидатскую диссертацию под названием «Влияние чань-буддизма на творчество танских поэтов. На примере Ван Вэя (701–761) и Бо Цзюй-и (771–846)». После этого он продолжил изучение влияния буддизма на танскую литературу, сосредоточив внимание на сочинении Ван Вэя «Хуа сюэ би цзюэ» («Тайны живописи»), переведенном на русский язык еще в 1923 году (ныне стихи Ван Вэя переведены на русский, японский, английский и многие другие иностранные языки). Китаеведение разных стран придавало огромное значение изучению этого поэта, и хотя некоторые ученые уже указывали на тесную связь его произведений с буддийским учением, никто пока специально данной темой не занимался. Дагданов написал монографию для того, чтобы заполнить эту лакуну, желая рассмотреть творчество Ван Вэя лишь с подобной стороны и избежать всеохватности и повторения давно известного.
Монография Дагданова состоит из трех глав. В первой главе, «Некоторые сведения из истории китайского буддизма», говорится о распространении буддизма в Китае, формировании буддийской литературы и буддийской мысли в традиционной культуре. Во второй главе, «Ван Вэй – патриарх школы чань в поэзии», и в третьей главе, «Духовные гимны в творческом наследии Ван Вэя», Дагданов проводит глубокое исследование этапов жизненного пути поэта, истоков «пустоты и чудесности» в его мировоззрении, основных тем его творчества, стремления Ван Вэя к отшельнической жизни, его взаимоотношений с буддийскими монахами, создания чаньской лирики, а затем буддийского мировоззрения, нашедшего отражение в его поэзии; третья глава заканчивается обсуждением взаимосвязи Ван Вэя и буддизма. Взгляд под таким углом нов, раньше китаеведы к нему не прибегали, и книга Дагданова после выхода в свет очень быстро привлекла к себе внимание.
Дагданов писал, что Ван Вэй был честным и прямым человеком, имеющим идеалы и амбиции, которым не суждено было реализоваться, и как чиновник он неоднократно страдал и терпел понижения в должности. Изначально он был верующим буддистом, затем долгие годы вел получиновничью-полуотшельническую жизнь, и в его поэзии нашли отражение все чувства и стремление к внутреннему умиротворению. В своих стихах он пытался превзойти печальную реальность, выразить «пустоту и чудесность» – вплоть до упоения пустотой и безмолвностью в изложении чаньского вероучения. По мере того как думы поэта становились все более безрадостными, все больше крепла его буддийская вера. Однако в первую очередь Ван Вэй – выдающийся поэт, уровень его художественного мастерства чрезвычайно высок, особенно в пейзажной лирике, что демонстрирует невозмутимое, спокойное настроение и тихий, безмятежный мир, который все еще может подарить человеку наслаждение красотой. Проблемы, поднятые в этой книге Дагдановым, хотя и затрагивались уже раньше исследователями при обсуждении мыслей и чувств Ван Вэя (то есть: ощущение спокойствия в его пейзажной лирике, а также идея мира безмятежности и чаньский уход в нирвану или в отшельничество), но, будучи освещены под новым углом зрения, производят свежее впечатление.
Данная монография стала не только новым словом в изучении танской поэзии, но и уникальным явлением в российских исследованиях в области древней китайской литературы в целом.