Кир поймал свое отражение в пыльном осколке зеркала, висевшем над умывальником. Фиолетово-багровое месиво, заплывший глаз, ссадины. И сквозь это всё… всё равно проступали те самые черты, которые он люто ненавидел. Высокие скулы, линия подбородка, разрез глаз. Его проклятие. «Красуешься, павлин?» – ехидничали одноклассники в школе. «Боже, какой ты красивый!» – задыхалась очередная дура, пытаясь вцепиться в него губами где-нибудь в коридоре университета.

Его красота была дверью, в которую ломились нагло, настойчиво, без спроса. Дверью, за которой они надеялись найти что-то теплое, отзывчивое, любящее. А находили только ледяную, хорошо охраняемую пустоту. Он видел разочарование в их глазах и злорадствовал: «Ну что, нашла что искала?»

И здесь, в этой убогой глуши, в этой умирающей школе он увидел то же самое в глазах учениц… та же похоть, то же желание, заполучить себе красивую игрушку…

– Ну уж нет… – Он провел пальцами по опухшей губе, – Хорошо. Теперь эта дверь захлопнута. Забаррикадирована синяками. Пусть теперь попробуют разглядеть что-то еще.

Услышав требовательный стук в дверь, Кир поплелся открывать. Там, за дверью, проявляли удивительную настойчивость. Стук в дверь прекратился, но тут же раздался в окне. Кир, чертыхаясь, держась одной рукой за стену, а второй за больной бок, ковылял к двери. Стук в дверь возобновился с новой силой. Когда, наконец, дверь распахнулась, разъяренный Кир увидел врача, Елену Михайловну.

– Что??? Что вы барабаните?.. – рявкнул Кир. – Пожар?.. Потоп?.. Что вам нужно?

– Для начала, здравствуйте! – Елена Михайловна явно испытала облегчение, увидев его живым. – Почему вы грубите? Я пришла вас осмотреть, вы же не явились на прием.

– Естественно, еще не хватало! Мне там нечего делать, само пройдет!

– Кирилл Александрович, у вас сотрясение мозга, куча гематом и, слава богу, если нет переломов ребер, а только трещины, а вы тут выступаете! Идите в дом, я вас осмотрю и перевяжу! – она стояла на пороге, всем видом демонстрируя, что решительно не уйдет, не осмотрев больного.

Кир процедил сквозь зубы какое-то витиеватое многоэтажное проклятье, развернулся и поплелся в дом.

Войдя в комнату, Елена Михайловна ужаснулась:

– Почему у вас так холодно? Вы что, печь не топите? – она повернулась к Киру, который к тому времени уже доковылял через длинную пристройку до двери и стоял в дверном проеме, глядя на нежданную гостью исподлобья.

– У меня, как видите, – язвительно заметил Кир, – есть некоторые проблемы с подвижностью. Дрова на несколько дней наколоты, но принести их смогу чуть позже!

– Но… Так же нельзя… Вы больны, в таком холоде и сырости вы еще пневмонию схватите, я…

– Мне плевать, – зло оборвал ее Кир. – Вы хотели осмотреть меня? Смотрите!

И резко, насколько позволяла боль, стянул с себя свитер.

– Что еще снять… доктор? – он зло, почти с ненавистью смотрел на нее единственным открытым глазом.

Елена Михайловна устало вздохнула, подошла к нему. Быстро осмотрев, она нажала несколько раз в районе гематом, от чего Кир сморщился, но не издал ни звука. Достав стетоскоп, строго произнесла:

– Дышите… Дышите, вам говорят!.. Одевайтесь.

– Всё? Неужели больше ничего посмотреть не хотите? – зло прошипел Кир.

– Послушайте, – устало вздохнула Лена, – всё, что вы можете мне тут еще вывалить, я уже видела и не раз, в разной степени приближения. Не думаю, что у вас найдется нечто необычное, до сих пор в медицине не известное. Так что прекратите эту пошлую саморекламу, ложитесь, я вам укол сделаю.

Кир полоснул по врачу взглядом, но, поскольку у него действительно всё очень болело, лег на кровать и позволил сделать себе укол. Лекарство подействовало быстро. Боль отступила. Он начал ощущать, как на самом деле холодно в доме. Холод пробирался под свитер, Кир ежился, но согреться никак не удавалось. Пока боль сверлила и грызла его изнутри и снаружи, он ничего, кроме нее, не ощущал – ни холода, ни голода, одна сплошная боль. Кир натянул на себя старый колючий плед и свернулся калачиком, пытаясь хоть немного сохранить тепло.

Немного постояв и понаблюдав за ним, Елена Михайловна аккуратно поправила плед. Пробормотав что-то невнятное и натянув плед на голову, Кирилл отвернулся к стене. Елена поставила свою сумку на стол, взяла корзину, тихонько вышла и отправилась за дровами в сарай, который, по обыкновению, был закрыт на гвоздь. Набрав полную корзину, она вернулась и развела огонь. Пламя лизнуло сухие щепки, затрещали поленья, и вскоре по комнате разлилось приятное тепло. Из своей сумки Елена достала небольшой пакет с продуктами, которые купила для дома. «Ничего, у нас есть еще продукты на ужин», – подумала она и принялась за готовку на убогой тещиной плитке. Аромат куриного бульона разнесся по дому, смешиваясь с запахом березовых дров.

Кир проснулся только через два часа. В печке весело трещали дрова, мягкий свет торшера освещал комнату, за окном уже стемнело. В доме было тепло, чем-то вкусно пахло. Он не сразу понял, что происходит вокруг. Сев на кровати, через открытую в кухоньку дверь он увидел Елену Михайловну.

– Зачем? – Кир смотрел на врача с вызовом. – Кто вас просил? Мне не нужны ни помощь, ни забота!

Не поворачиваясь к нему, Елена Михайловна ответила:

– Вам, Кирилл Александрович, – «такому упрямому барану», очень хотелось добавить ей, – сейчас нужны и помощь, и забота! Я не знаю, что у вас случилось в жизни, отчего вы так на людей бросаетесь, но я не смогла уйти и бросить спящего, больного человека в холодном сыром доме.

– Что вам от меня надо?

Елена Михайловна развернулась к нему и, держа в руках ложку, произнесла уставшим голосом:

– Посмотрите на себя! Что мне может быть от вас надо? Не льстите себе, идите лучше ужинать. Вам надо сейчас хорошо питаться.

Кир встал с кровати и кое-как добрел до стола. С трудом опустился на стул. Елена Михайловна поставила перед ним тарелку ароматного супа, в котором плавали оранжевые кружочки моркови. Кир замер, ложка застыла на полпути ко рту. Аромат домашнего супа с веселой яркой морковью, такой простой и знакомый, вдруг пробудил в нем острое осознание всего произошедшего. Он неподвижно сидел и смотрел на тарелку.

Этот простой домашний суп стал спусковым крючком, запустившим в нем сложный механизм если еще не принятия, то торга точно. Елена Михайловна молча наблюдала, прислонившись спиной к теплой печке, и пыталась представить, о чем он думал, неподвижно глядя в тарелку…

А он видел – такой же противный декабрь. Ему – шестнадцать… прошел уже год…

Слякоть и моросящий скучный дождь. В их просторной кухне пахнет яблочным пирогом с корицей, на плите тихонько булькает куриный суп, наполняя комнату обманчивым спокойствием.

Мама стоит у стола. Ее пальцы механически разравнивают тесто в форме. Движения точные, будто, если не делать всё правильно, их мир развалится окончательно.

– Кирюш, накрой, пожалуйста, на стол.

Ее голос всё такой же, с той самой мягкой хрипотцой, но теперь в нем появилась какая-то новая, незнакомая хрупкость. Кирилл достает стопку тарелок – белые, с голубой и темно-синей каёмкой… Пауза… Сегодня же суббота… Он задумывается, убирает лишние… и ставит три. Мама замечает это, ее пальцы на секунду замирают в тесте, но она ничего не говорит… Как же он теперь ненавидит эти так любимые ранее субботние ужины…

– Пап скоро придет? – спрашивает он, хотя уже знает ответ. Знает по тому, как мама слишком внимательно смотрит на часы.

– Должен вот-вот быть, – она улыбается, но не оборачивается, будто боится, что лицо ее выдаст.

Стук двери. Папа входит, стряхивая с плеч зимнюю сырость, которая сейчас, в свете домашних ламп, сверкает каплями, как сотни крошечных бриллиантов… В руках – желтые хризантемы… такие любила Лида и большая бутылка кваса, который любил Дима. Если закрыть глаза, то кажется, что можно услышать смех Лиды и детей, бас Димы: «Пап, ну ты чего так долго-то?» Пронзительное эхо прошлого счастья.

– Вот и я! – его голос звучит слишком громко для этой кухни.

– Спасибо, – мама берет цветы. Она пытается улыбнуться, но ее улыбка держится ровно три секунды – ровно столько, сколько нужно, чтобы не расплакаться.

Они все теперь пытаются… пытаются улыбаться… есть… жить… С того дня, когда погибли Лида, Дима и их семьи… им всем приходится принимать эту жизнь… без них… Просто другого выхода нет.

Садятся ужинать. Сегодня суббота, и за столом должно быть шумно и многолюдно… но их только трое… навсегда. Папа рассказывает что-то о работе, мама поддакивает, иногда вставляет свои замечания. Кирилл ковыряется в тарелке, аккуратно отодвигая кружочки моркови к краю. Дима всегда доедал за него морковку.

– Морковку доедай, – папа говорит мягко, но в его глазах – та же пустота, что и у всех.

– Не хочу, – Кир улыбается, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Ну и ладно, – папа протягивает руку, забирает морковь. – Больше мне достанется.

«Нет, не так… не так… Дима бы сказал: «Кирюха, живо гони морковку!» … в горле ком… все теперь не так.

Мама смеется. И смех вдруг получается легким, почти естественным… Почти как раньше. И всех это пугает…

За окном – ранний декабрь. Слякоть. Холод. Но здесь, на кухне, пахнет пирогом, и суп еще теплый, и они смеются. Как будто так и должно быть.

– Кирилл Александрович? – голос Елены вырвал его из воспоминаний.

Он отодвинул тарелку. В горле ком.

– Не могу больше. – говорит он. – Не лезет.

И в его глазах не злость – просто невероятная боль… за морковь, которую тогда так и не доел… за тарелки, которых стало меньше… за улыбки, которые всё никак не становились настоящими… за то, что сейчас, как и тогда, он ничего не может исправить.

Он резко встал, задев тарелку. Лена обернулась.

– Кирилл Александрович?

Голос какой-то… домашний. Теплый. Как этот проклятый суп.

– Я выйду. На воздух.

– Вы же еле ходите…

– Я ВЫЙДУ.

Он встал и, не одеваясь, пошатываясь, пошел к двери.

Елена Михайловна вышла следом, кутаясь в шарф.

– Вы замерзнете.

– Отстаньте вы… – его голос не злой, не грубый, просто смертельно уставший…

– Не отстану.

Он повернулся к ней – и вдруг увидел… не врача, не назойливую «тетку», а женщину. Странную. С выбившимися из пучка волосами. С глазами, в которых не было ни жалости, ни раздражения – только упрямство.

– Зачем? – спросил он.

– Потому что.

– Это не ответ.

– Достаточный.

Она протянула ему кружку. Чай с молоком.

Они вернулись в дом.

– Ложитесь, сейчас я всё уберу, закрою печь и уйду. Перед уходом я сделаю вам еще один укол, чтобы вы спокойно спали. Завтра утром, перед работой, я зайду, надо печь протопить на день.

– Я повторяю, мне ничего не нужно, – голос Кира уже был не злым, скорее был равнодушным, безразличным к себе и ко всему вокруг.

– Когда вы сможете сами топить печь, я не буду к вам ходить, не переживайте, я не покушаюсь на вашу свободу… а пока – терпите.

Елена Михайловна ушла.

Кир проспал до утра. Кошмары, которые мучили его последнее время, сегодня отступили. Он спал спокойно, без боли и сновидений, в теплом доме, убаюканный тиканьем настенных ходиков и ароматом домашнего супа, который всё еще витал в доме…

Проснулся он от звяканья посуды. Елена Михайловна что-то делала у плитки, печь радостно гудела.

– Что вы… как вы здесь оказались? – Кир спросонья протирал глаза. – Откуда вы здесь?

Елена Михайловна обернулась. На ней были темные джинсы и широкий серый свитер. Волосы она подняла в высокий пучок, несколько прядей на шее и у висков выбились, на носу у нее была мука.

– Проснулись? Доброе утро! Ваши ключи на столе.

– Доброе? – Кир усмехнулся.

– Ну а что? Чем оно не доброе? Как вы спали ночью?

– Я ночью – спал…

– Ну вот, уже хорошо, а говорите, утро у вас недоброе… Идите, я осмотрю вас, и будете завтракать.

Кир добрел до умывальника. Пока он умывался, чистил зубы, Елена Михайловна потихоньку его разглядывала. Сейчас он напоминал ей молодого, сильного, но раненого волка. Злого и дикого, которого первая в его жизни ласка и забота заставили перестать кусать руку. Он еще грозно рычит, еще скалится и не доверяет, но уже не кусает, а это победа, это значит, что она сможет ему помочь, сможет вылечить.

Она осмотрела Кира, послушала его и очень обрадовалась, так как не услышала ничего подозрительного в его легких. Сделав очередной укол, она дала Киру таблетки, затем положила на тарелку сразу четыре аппетитных румяных сырника, щедро приправив их густой домашней сметаной, и налила в большую кружку ароматный, только что заваренный чай.

– Садитесь, Кирилл Александрович, приятного аппетита!

– Спасибо! – он сел за стол, взял вилку.

Елена Михайловна поразилась, какой маленькой казалась обычная вилка в его большой, сильной руке.

– А молока нет? – вдруг как-то по-детски спросил он и посмотрел на Лену чуть снизу.

– Н-е-е-т, – ошарашенно протянула Лена. Она смотрела на него во все глаза. Наверное, так же он выглядел в детстве, когда спрашивал: «Мам, а молока нет?» Те же светлые волосы и удивленно-открытый взгляд, который он сейчас же поспешил скрыть, опустив глаза.

Словно извиняясь за свой неуместный вопрос, Кир пробубнил…

– Просто я очень люблю чай с молоком… вчера вы… А вы будете? – Кир вопросительно взглянул на Лену.

– Нет, я сыта. Я уже ухожу, суп в холодильнике, сырников вам еще хватит перекусить днем. Ужин тоже в холодильнике: картошка и котлеты. Я дома приготовила, вам только разогреть…

– Зачем вы? Не надо было…

– Надо, Кирилл Александрович, надо… Мы же люди, не звери… Я, Кирилл Александрович…

– Кирилл, называйте меня просто Кирилл…

– Хорошо, а вы меня тогда просто Лена.

Жуя сырник, Кир кивнул и, словно в приветствии, поднял чашку с чаем.

– Приду вечером, Кирилл. До свидания.

– До свидания, Лена…