А случалась ли с вами когда-нибудь такая ситуация, что вы думали, будто жутко куда-то опаздываете, и безумно торопились: бежали, роняя волосы, орали на таксиста, подталкивали вагон метро, бросали нервы горстями в костер своего сомнения, а потом, когда оказывались в нужном месте, выяснялось, что час еще в запасе и кофе тут не продают, удобных стульев нет и выйти наружу уже невозможно? И вот вы, как очарованный сайгак, стоите у стеночки, топчетесь от одного конца помещения к другому и ровным счетом не понимаете, чем себя занять на этих нескольких квадратных метрах. Если было такое, то вы точно понимаете ощущения прикомандированного на чужую подводную лодку.

На выход в море лодка должна быть укомплектована людьми полностью: непрерывная вахта и уход за матчастью, но понятно, что своих может и не хватать и надо где-то кого-то взять, чтоб дыры в этой нехватке заткнуть. Опять же понятно, что брать надо на аналогичном проекте и заранее, чтоб типа врос. Но по факту, бывало, хватали в буквальном смысле первых попавшихся – тех, кто не успел спрятаться: лодки-то в дивизии все одного проекта, и чо ему врастать, он же не ноготь – разберется!

А заняться-то ему в море особо и нечем, если он, например, техник-химик: это не он же сдает задачу, а экипаж ТК-20, а с него и спроса-то никакого, знай себе в КДП на вахте сиди, спи да приемы пищи не просыпай.

Но не только это обстоятельство послужило спусковым механизмом истории, к которой я вас так исподволь подвожу. Еще важной традицией у прикомандированных было покинуть борт чем скорее, тем лучше: трап с пирса не всегда подавать успевали, как они улетучивались. И удивительным тут лично для меня всегда оставалось то, что было решительно непонятно – а куда, собственно, им торопиться в городе Заозерске?

А жил на выходе в море этот самый техник-химик (по фамилии, допустим, Щеглов) в каюте с местными связистами, которые (не от зависти, естественно, а исключительно от скуки!) решили над химиком немного подшутить, а то чо он!

Щеглов, как любой нормальный прикомандированный, активно ликвидировал дефицит сна. Ведь сегодня возвращение в родную базу, а там – кто его знает, как со сном? Семья, друзья и телевизор могут ведь и не дать! И поэтому надо что? Правильно – отоспаться впрок. И пусть отоспаться впрок невозможно, но спится-то при этом хорошо!

И вот спит себе Щеглов, сны просматривает, может быть, даже и цветные, как вдруг вырывает его в реальность грохот цепей, шипение раций, топот, гвалт – и это без всякого, заметьте, предупреждения!

Как же выглядит эта реальность в выпученных глазках Щеглова? Три мичмана-связиста в полном швартовном обмундировании – штаны, валенки, ватники, жилеты, рукавицы, шапки, цепи пристяжные, рации – топчутся в каюте, шумно обсуждают успешную швартовку, предстоящий вывод ГЭУ и у кого они будут после обмывать успешный поход и блестящую сдачу задачи.

– Ребята… а чего это… а? – не смог точнее сформулировать вопрос сонный еще Щеглов.

– Мощный ты, Саня! – ответили ребята. – Мало того, что проигнорировал швартовку, сука, так еще и проспал все!

– А мы чего – того уже?!

– И того, и разэтого! Прикомандированные уже водку небось в эсэсе хлещут, а ты – молодец, вишь, с нами решил до конца!

– Я?! С вами?! Не-не-не, мне пофиг, я прикомандированный! Сами тут это! А я – это!

Не совсем еще проснувшись, но уже в предвкушении свободы, Щеглов покидал в сумку личные вещи, РБ, переоделся в наружную военную форму: ботинки, брюки, китель, шинель и шапка – и немедленно, пожав на прощание руки связистам, побежал на волю.

Ближайший к четвертому люк на свободу в семнадцатом. Его почти никогда не открывают в базе, но вдруг? И чего по кораблю бегать? Щеглов заглянул во второй:

– Что люк? Задраен?

Минный матрос встрепенулся и чуть не упал с кресла:

– Конечно… а… что?

Нечего делать, кроме как тратить время на ответ! Щеглов побежал в другую сторону.

Вахтенный четвертого, тоже в швартовном обмундировании, помахал вслед. Вахтенный шестого, уже, видимо, успевший переодеться, спросил:

– А вы куда, тащ?

– А послужи с мое, салага, так будешь знать, что такое привилегии!

Вахтенный восьмого, трюмный мичман, открыл было рот (очевидно, от зависти), но после, сообразив, похоже, про блатной статус прикомандированного, немедленно его закрыл.

В девятнадцатом вахтенный шебуршал в дизель-генераторной, а в восемнадцатом Щеглов заглянул в центральный – не то попрощаться, не то похвастаться.

– О, дусты бегут с корабля! – вроде как даже обрадовался командир. – Никто не знает, товарищи, к чему эта примета? Нарядный какой, будто военный! По какому поводу такой красивый?

– Домой я, тащ командир! Чо тут, без меня уже справитесь, а я же чо – прикомандированный!

– Домой? Не, ну, в принципе, раз прикомандированный, то да, нечего и возразить тебе! Ни пуха, как говорится, ни хрена в ухо!

– Спасибо!

Даже командиры подводных лодок знают, кто такие прикомандированные и какой с них спрос!

Нижняя крышка рубочного люка оказалась задраена.

Это было странно, хотя в теории, допустим, возможно.

Но вот чтоб глубиномер показывал шестьдесят метров при стоянке у пирса – это уж, извините, никакая теория объяснить не могла. Шестьдесят-то метров он показывал, как вы понимаете, не над уровнем моря, а как раз ровно наоборот.

А тут и сонный морок окончательно выветрился, и ну да: общесудовая вентиляция не работает, переборки межотсечные задраены, и подводники ходят в ПДА – ну какой нормальный подводник будет носить противогаз в базе!

Цугцванг!

Всплыло откуда-то в голове у Щеглова это емкое слово, и я его понимаю: минуты четыре прошло с момента начала попытки его поспешного бегства с корабля, который в подводном положении чухает в базу, а значит, весь экипаж корабля уже в курсе и ждет сейчас удобного момента, чтоб навтыкать стрел сарказма в беззащитную спину непутевого мичмана.

Шахматист какой растерялся бы в такой ситуации, но мичман Щеглов был не шахматистом, а, можно сказать, вовсе даже и наоборот – химиком, поэтому терялся он недолго, а потом переоделся прямо под рубочным люком обратно в РБ, вещи свои спрятал где-то там за секретными щитами секретного оборудования и какими-то дикими нехожеными тропами пробрался обратно в каюту, не попавшись никому на глаза.

В каюте связисты пили чай. Встретили они Щеглова дружным хохотом: так сильно, видать, обрадовались возвращению боевого товарища.

Щеглов хотел было попросить их никому не рассказывать, разругаться, пристыдить и поугрожать, однако понял, что действия эти абсолютно бесполезны, махнул рукой на неминуемые последствия и выдал только:

– Вот вы… гондоны ушастые! Чаю хоть налейте!

А чего это, возможно, спросит въедливый читатель, вы писали про прикомандированных в начале рассказа, что, мол, это им заняться нечем, а у вас вон тут и связисты, похоже, не сильно пашут!

Ну. Я вам на это возражу: а чем, по-вашему, так сильно могут быть заняты связисты в подводном положении?