В тот год не было первого снега. Тот, который неожиданно повалил в октябре, был слишком ранним даже для первого, и все с уверенностью рассуждали, что он точно растает и не ляжет. Доводы были разные, но один стальнее другого. Личный опыт, народные приметы (даже тех народов, у которых снега отродясь не бывало) и желание отсрочить зиму придавали уверенности этим рассуждениям: первый снег тает всегда. Но снег никого не слушал, а может, и слушал, да просто (как я и предположил) не был первым. Он падал и падал… Сначала таял в жирной грязи дорог, на оставшихся желтых листьях и лип к подошвам. Потом покрыл все трусливым тоненьким слоем и продолжил падать. Исчезли дороги, а после, укатанные машинами, появились вновь и стали неожиданно ровными и гладкими. Не то что летом. Исчезла тропа в сопках и долго ждала смельчаков, которые первыми пойдут по ней и пробьют дорогу в базу. Она все ждала, а снег все падал и падал, и пока только серые будни водили по ней за собой черные ночи.

В тех краях зима больше всего похожа на сказку: народа там живет мало, ни фабрик, ни заводов – вообще минимум цивилизации, и снег лежит почти везде нетронутым и ярко-белым, накрывая себя поверху глухой тишиной. Именно из-за этой тишины и хочется зимой впадать в спячку; это весной или осенью тянет непременно куда-то бежать и срочно что-то делать, а зимой чем меньше движений, тем гармоничнее на фоне природы себя чувствуешь: лег, укутался, чай рядом поставил – и всё, до мая меня не трогайте, будьте так любезны.

Когда снега навалило столько, что скрылись деревья и кусты, а брошенные машины в поселке начали служить детям горками для катания на санках, стало очевидно даже самым упертым консерваторам, что он уже точно не сойдет и народные приметы в этот раз не сработали, и все смирились с неизбежностью. А с неизбежностью больше ничего сделать и нельзя.

– Вот поди ж ты, – бурчал второй в цепочке смельчаков, топчущих тропу, зам, – законы природы – и то сбои дают!

– Не то что твои постановления пленумов, да? – оборачивался к нему старпом (всегда шел первым; как определял тропу – никто понять не мог). – Они-то нас никогда не подведут! Ой, что это я! Это же раньше было, а теперь-то их отменили за ненадобностью! Как жить? Как жить? Того и гляди небеса рухнут!

– И кто уже удивится?

– Боги?

– Даешь ты! Один был, дедушка Ленин, и того свергли! А прочие давно уж померли. Как тебя к самостоятельному управлению кораблем допустили без знания основ мироздания?

– Так меня же допускали его уничтожать, а не постигать! Разные вещи же. А так да, повезло, что ни одного попа в приемной комиссии не было, успел я проскочить, видишь, пока духовность возрождать не начали.

– Думаешь, начнут?

– Поспорим?

Остальная цепочка шла молча: на вершинах сопок снег, подчищаемый ветром, едва доходил до колена, но в низинах кое-где брели и по пояс. Старпому-то было нипочем, зам тоже из породы старых коней, а молодежь дышала тяжело – особенно те, которые участвовали в мероприятии впервые.

– Ха! Вот она – Нерпичья! – крякнул зам, когда с вершины последней сопки открылся вид на дорогу к пирсам и сами пирсы с пока черными, как бельма, лодками на общем белоснежном фоне.

– Все! – Старпом резко выдохнул и остановился. – Не могу больше!

– Да ладно, – тронул его за плечо зам. – Не так все плохо, чего ты? Выкарабкаемся как-нибудь, ну могло же быть и хуже, понимаешь? Война могла быть, разруха, американцы кругом. И тебя все равно командиром назначат… Ну чего ты, ну потерпи, ты же умный, ты же монстр в вопросах боевой подготовки!

Старпом распахнул полы шинели и ковырялся внутри, слегка притопывая:

– Да не о том я, чего ты меня баюкаешь? Не могу больше терпеть в себе чай! Надо срочно привязать коня. Думал, дотерплю до парохода, ан нет. Отвернитесь там, э! Старпом пи́сать будет!

– Это вы кому? – удивился управленец (третий в цепочке). – Нам или женщинам в штабе кричите? Мы-то, можно подумать, не видели там чего или, можно еще подумать, там есть у вас чем нас удивить!

– Так, блядь! – взялся за дело зам. – Разговорчики в строю! Кому сказано отвернуться! Рассуждают они! Распустились!

– Пусть только это, в бок коня привязывает, а не на тропу!

– Да без вас капитан второго ранга не разберется, как ему поссать! А!

– Без нас-то, может, и разберется, а нам по его разбору ходить потом не больно-то и охота!

– Ну что вы, наговорились? – Старпом оправлялся. – Я уж все. Или подождать, пока вы драку не затеете?

Зам сдвинул шапку на затылок, от прилипших ко лбу волос повалил пар.

– Какую драку? Мы же офицеры!

– Ну офицерскую, значит. Повыхватываете шпаги – и ну на снег кровью полоскать! Вот бы я посмотрел!

– Но нет. Двигай давай, посмотрун.

Вниз скатились быстро. На дороге, почищенной каким-то заезжим трактором (своего в дивизии не было), долго и не спеша отряхивались, высыпали, держась друг за друга, снег из ботинок и курили.

– Ну вот, – старпом снял шапку, – вечером обратно пройдем, и готова тропа! Молодцы мы, да?

– Молодцовее и не бывает! – поддержал его зам. – О, командарм наш из штаба идет!

Командир шел медленно, о чем-то задумавшись, смотрел себе под ноги (понуро – подумал бы незнакомый человек, но мы же не незнакомцы, так думать не станем) и совсем как-то по-детски мило махал портфелем, и особенно умилительно это смотрелось не из-за возраста, а из-за его крупной фигуры. На самом деле он был довольно молод, чуть за сорок, но командирская служба быстро старит мужчин. Тех, которых не сживает со света вовсе. Увидев своих офицеров, явно обрадовался и ускорился.

– Товарищи офицеры! – Командир жал всем по очереди руки (тут был и один мичман, но отчего бы не сделать ему приятно, видимо, решил командир). – Что, решили сегодня здесь игнорировать суточный план, не заходя на корабль?

– Отнюдь! – засмеялся старпом. – Физподготовка у меня в плане! Вот и отработали ходьбу по пересеченной местности!

– А! То-то я смотрю, вы заснеженные, а баб снежных вокруг и не видно! Где, думаю, извалялись?

– Плохо вы о нас, тащ командир, думаете! Уж мы-то всегда найдем, в чем изваляться!

– И баб?

– Заметьте, тащ командир, не я это предложил!

К кораблю пошли не торопясь: впереди командир со старпомом и замом, а остальные – чуть сзади, для соблюдения необходимой почтительности. Командир почтительность тоже ценил и, рассказывая о каких-то штабных делах старпому с замом, периодически оборачивался, чтоб и задним было его хорошо слыхать. Хотя задним мало интереса было до штабных дел. Что их касается – и так доведут. Спустившись от второго КПП к судоремонтному заводу, они постепенно скрывались из нашего вида; почти и не различить уже было – люди там идут или стая черных воронов, которая устала лететь и пошла по своим делам пешком. Да и снег. Сначала редко и не спеша, а потом все гуще и гуще, он опять пошел.

Всегда, когда снег уже улегся, но не успел еще стать рыхлым и тяжелым, в воздухе витает какое-то ожидание. Ждут чего-то все, даже те, что утверждают, будто не ждут уже ничего: кто Нового года с чудесами, кто весны, которая и сама по себе – чудо, а кто и просто пенсии. Но одно дело, когда снег укладывается к концу ноября – началу декабря, а совсем ведь другое, когда в раннем октябре. Сколько можно носить в себе легкое невесомое ожидание без видимого срока его исполнения и не упустить его в грустное разочарование – что вот, опять все как всегда? И не было же в этом году повода, который отличал бы его от прошлого, позапрошлого или будет отличать от будущего, но откуда-то берется это ощущение ожидания чего-то непременно светлого. Может, из снега?

Проскочил ноябрь, декабрь перевалил уже далеко за свою середину, и по ощущениям тех, для кого эта зима была первой в Заполярье, Новый год уже прошел, а нет – все еще висел и уже почти на носу. Странное ощущение – я его еще помню.

Тропа снегом уже не зарастала – раз протоптанная, она всегда стояла всю зиму: цепочки людей в обе стороны не кончались.

– Ну что, Вася, ходил ли ты вчера к Лене? – спрашивал один спецтрюмный в спину другого, топая за ним по тропе.

– Ходил, Гена, ходил.

Они были одноклассниками и дружили еще с училища, а потом так повезло, что и на службу вместе устроились.

– Ну и как там она?

– Как там она… Жопа вообще. Как тень стала, смотрит вроде на тебя, а вроде как и внутрь, рассеянная, глаза опухшие, руки трясутся. Полы там помыл вчера, снежинок на окна наклеил, велел держаться и верить в лучшее. Надеяться. Потом и моя с работы подгребла, сидели там с ней на кухне и делали вид, что разговаривают о посторонних вещах. Странная это штука – надежда… Да, Вася?

– Жизнь вообще странная штука, вот что я тебе скажу, Гена.

– Это понятно. Но вот смотри: без надежды оно все проще выходило бы, разве нет? Хорошо – значит хорошо, плохо – значит плохо. И приспосабливайся к этому плохо, учись жить в нем прямо сейчас, а то сидишь, сопли распускаешь – надеешься. К чему все это? Потом же все равно приспосабливаться. Я думаю знаешь что, Вася? Что надежду эту самую Пандора из ящика своего выпустила. Ну там, представь, крышку приоткрыла, а хитрюга эта аккурат сверху и сидела, на всех несчастьях верхом, и раз – выпрыгнула к нам. Пандора-то передумала потом, чего это, мол, я людишек-то, а поздно: вот она, надежда, с нами уже живет и по свету шастает.

– Ну нас с тобой забыли спросить, когда эту надежду придумывали. И Пандору.

– Забыли, а могли бы! Уж мы-то насоветовали бы, как оно лучше сделать. Что там Миша?

– А Миша вчера подрался в садике, потому что они спорили, чей папка погиб, а чей домой вернется, и там шкет какой-то утверждал, что его папка из штурманов и наверняка жив, а вот Мишкин, механик, точно погиб. Ну и помутузили друг друга. Воспитательница в шоке, молоденькая какая-то, в этом году только приехала. Примите меры, говорит Лене и той, второй маме. А те детей в охапку да по домам – плакать, чтоб никто не видел. О, глянь: командир. Товарищ командир! Товарищ командир! Подождите нас!!!

Оба бегом понеслись с сопки вниз, проваливаясь местами в снег и даже пару раз упав в мягкие сугробы, но не обращая на это внимания, – спешили. Командир стоял и ждал – знал, чего бегут.

– Здра желаем! Ну что – узнали чего?

Третий их друг, Коля, возвращался (или не возвращался) на аварийной подводной лодке из соседней дивизии. Она давно должна была закончить поход и к 25 декабря вернуться, но потерпела аварию («Пожар», – было в сухом донесении), и ее сейчас практически без хода тащили в базу. «Есть пострадавшие, остальной экипаж чувствует себя нормально», – было в том же донесении. И все, молчание. Что такое «пострадавший» для сухого языка военно-морских донесений, никто толком объяснить не мог. Ломали руки, ноги, обжигались, переохлаждались, травмировали головы, но пострадавшими от этого не считались в достаточной степени, чтоб беспокоить этим штабы, – это если исходить из общего опыта. Вот сиди и гадай, как они там пострадали. А уж фамилий тем более было не добиться: не положено.

– Привет, ребята. Да ничего толком – связь есть, но про погибших не говорят. Сами-то знают наверняка, но не говорят. Семью проведываете его?

– Да, я вчера ходил, а сегодня Гена сходит.

– Держится?

– С трудом.

– Сын его как?

– Да маленький он совсем еще, уверен, что плохого не бывает. Письмо Деду Морозу написал, чтоб папку ему к Новому году домой вернул. Я, говорит, хорошим мальчиком весь год был, маму слушался, кашу ел и молоко с пенкой пил, Дед Мороз меня послушает.

– Дед Мороз, блядь, совсем не лишний в такой ситуации. Пригодился бы. Вы на Новый год собираетесь?

– Собираемся. Но она не пойдет никуда. Сами к ним пойдем, наши жены наготовят заранее, если будет из чего, и будем с ними встречать. Ну дети хоть поиграются, хули, праздник же.

– Правильно. Это правильно – молодцы вы. Вы знаете что, там в корабельной кассе есть деньги еще, скажите помощнику, что я велел вам их отдать. Хер с ней, с этой бумагой, канцелярщиной и картриджами, сделайте там нормально все – мандаринов накупите, конфет. Детям чтоб хоть бы.

– Да не надо, тащ командир…

– Я спрашивал тебя, надо или не надо? Я как сказал – так берете и делаете. Надо будет вас спросить – я спрошу. Что за неуместное стеснение? Зачем его демонстрировать в самых неподходящих местах? Верхний! Помощника мне вызови!

Пока Вася с Геной курили на срезе пирса, командир отдавал помощнику указания и тыкал в их сторону пальцем. Потом грозил пальцем помощнику и показывал им кулак. Помощник утвердительно кивал головой и строго смотрел на спецтрюмных, а в конце, нелепо даже для такой ситуации, отдал командиру честь:

– Есть, тащ командир! Лично проконтролирую! Оба ко мне! – добавил уже в сторону офицеров.

Офицеры в ответ показали ему еще довольно жирные бычки, вопросительно пожали плечами и сделали вот так бровями; помощник понимающе кивнул, но строго смотреть не перестал – любил это дело. Дождавшись Васю с Геной, строго-настрого проинструктировал их по поводу того, в каких пропорциях следует потратить корабельные деньги на новогодний стол. «Какие корабельные деньги?» – уточнили Вася с Геной. «А те, – ответил помощник, – которые вы получите у меня ровно через один час и двадцать минут, а сейчас я пойду наскребать их по сусекам и попрошу без опозданий, потому что я не механик и мне бока отлеживать некогда в отличие от».

Денег было и правда не так много, чтоб принципиально упираться их брать. Вася с Геной отнесли их своим женам, а потом еще удивлялись, как это из таких сравнительно небольших денег можно накупить вот эту вот всю сравнительно большую кучу, а жены отвечали, что это им не гайки крутить – тут соображать уметь нужно. И пока резали, заправляли и готовили, Вася с Геной неловко радовались наступающему празднику – это всегда неловко, когда у тебя все хорошо, а у друга твоего не пойми как, и поделать ты ничего с этим не можешь. И надежда эта еще. Сбивает с толку.

Лена их не ждала – заранее не предупреждали, чтоб не упиралась и не отнекивалась, а пришли сюрпризом. Но Мишка искренне обрадовался, хотя как еще можно радоваться в пять лет? Пока накрывали стол, Лена сидела потухшая и смотрела в окно, в процессе подготовки участия принимала мало и больше из остатков вежливости, которые отчаяние в ней еще не потушило. Дети весело играли, и только им и было по-настоящему весело.

К двадцати трем часам уселись за стол – должен был прийти Дед Мороз, которого снарядила дивизия для поздравления семей задержавшегося экипажа. Но провожать старый год Лена отказалась наотрез, как будто это могло на что-то повлиять. Но кто мы такие, чтоб рассуждать об этом, не чувствуя того, что чувствовала тогда она?

Дед Мороз пришел нарядный и абсолютно трезвый. Миша без запинки прочитал стишок про елочку, глядя блестящими глазками в глаза старика-волшебника и задыхаясь от волнения на длинных окончаниях. Дед Мороз Мишу похвалил за стих и старания в течение всего года, рассказал ему, как мчался на оленях, чтоб успеть поздравить всех детей с Новым годом, правда, Снегурочка? У Снегурочки, видимо, нервы были послабее, и она с трудом улыбалась, но старательно кивнула. «Вот тебе подарок от нас, Миша», – сказал Дед Мороз и вытащил из своего мешка какую-то игрушку (никто потом так и не смог вспомнить, какую именно), протянув ее малышу. Миша растерянно захлопал глазами и, потянув было руки навстречу, резко убрал их за спину, не отрывая взгляда от глаз Деда Мороза.

– Что такое, малыш? – спросил Дед Мороз.

– Я не просил игрушек, – тихо, и было слышно, что волнуясь, ответил Миша, – я просил, папу чтоб ты мне вернул.

И заплакал. В плаче этом не было капризных ноток, или истерики, или злости – он просто стоял, держал руки за спиной, смотрел в глаза Деду Морозу, а слезы текли по щекам двумя ручьями, за слезами некрасиво запузырились сопли. Первой не выдержала Снегурочка, потом Лена выскочила в ванную, а потом и жены Васи с Геной не то чтобы в голос и картинно, а как-то тихо и спокойно заревели.

– Что за шум, а драки нет? – оттолкнув Снегурочку дверью, домой ворвался Коля.

В прихожей сразу отчетливо завоняло горелым: у Коли не было левой брови, вся скула отчетливо желтела проходящим синяком, он смешно свистел на буквах «ч» и «ш» по причине отсутствия клыка и резца слева, но довольно улыбался.

Первым опомнился Миша. С криком «Спасибо, дедушка!» он бросился папе на шею. На крик ребенка из ванной выглянула Лена и через миг уже тихо плакала на левом Колином погоне.

– О, тут нормально у вас, в смысле у меня, – из-под Миши и Лены глуховато говорил Коля, – что тут, думаю, мои, скучают же, а тут на́ тебе: и стол, и снежинки на окнах, и друзья, и Дед Мороз!

– Ты скажи, что там у вас, а то мне еще половину семей обходить. – Дед Мороз взял Колю под локоть.

– Да нормально все у нас. Ну погорели, ну там я вон бровь спалил да зубы выбил. Кто легче, кто тяжелее, но живы все. Нам сказали про телеграмму, кто придумал эту секретность, а? Правда?

– Ух ты, епта, хорошо-то как! – И Дед Мороз властно указал Васе и Гене бровями в сторону кухни.

На кухне он плюхнулся на табуретку, снял нарядную красную шапку в звездах и мишуре, обнажив под ней самую что ни на есть лысину в венчике седоватых волос, и сделался каким-то нелепым существом: от бровей и выше обычным мужиком, а ниже – сказочным персонажем.

– Наливайте! – махнул он рукой Васе с Геной. – Теперь можно и даже нужно! В пизду такой праздник, как сегодня. Не могу, ноги не несут. А что делать, надо же, да? Ну дети же, а тут пацаненок заплакал, и я… ну, бля, хоть в окно сигай, что. Хуевый волшебник из меня, думаю. А тут на́ тебе – и не хуевый, получается. Что за барство? В стакан налей – на фиг мне стопка твоя, что я – барышня?

Хлопнули по стакану – Дед Мороз пил жадно, как воду, дергая кадыком и запрокинув голову. От закуски отказался, показал – наливай еще. Зашла Снегурочка в слезах:

– Мне налейте.

– Так ты же не пьешь?

– А я и не буду пить. Я буду собирать пробки.

– Душу свою затыкать?

– Именно. Давайте, ребята, с Новым годом вас!

Хлопнули еще.

– О, смотрите! – Снегурочка показала в окно. – Опять снег пошел. Красиво, да?

– А меня тошнит уже от снега, – буркнул Дед Мороз, глядя на улицу. – Вот все думаю сходить в госпиталь и спросить у врачей, не бывает ли аллергии на снег. А то отчего я как в окно выгляну, снег увижу, так каждый раз сдерживаюсь, чтоб не вырвало. Как думаете, комиссуют по аллергии на снег? Нет? И я так думаю, вот и не иду. Ну, давайте по третьей, да мы пойдем.

– Э, дедушка! В руках себя держи, я тебя носить потом не буду!

– Да теперь можно, внученька, теперь-то ребята домой вернулись – кому мы нужны особо? Теперь там и так праздник взаправдашний, а не вот эти вот мандарины и вата. Давай – наливай.

В кухню заскочил Коля, уже без шинели и в домашних тапочках.

– Ребята! Ребята, какие же вы молодцы, а? Я с корабля бягу – валасы назад, тут же, думаю, что мои? А я им икру несу, шоколад, вина бутылку, а тут на тебе! Ребята, я все отдам! Нам обещали на днях пайковые выдать, я все…

– Я не поэт, Коля, – перебил его Вася, – но я скажу стихами…

– Ты так смешно свистишь на буквах «че», «сэ» и «ша», – перебил Васю Гена.

– Ага! – согласился Коля. – И это я приноровился уже, а сначала вообще форменный цирк был. Командир сказал, что если бы он раньше знал, то сам мне зубы выбил вместо того огнетушителя – так я ему настроение поднимаю!

– Что там было-то у вас?

– Да жопа была, давайте потом? Было да прошло – не хочу сейчас об этом! Не, ребята, пить пока не буду, со своими посидим, потом уже, ладно?

Заглянула жена Гены:

– Геннадий, на выход! И Василия с собой прихватите.

– Да вы что, ребята? Куда? Давайте у нас, вы как так, а?

– Вы посидите, а мы позже зайдем, у нас тут есть еще дела, да Гена?

– Да? А, да-а-а!

У подъезда распрощались с Дедом Морозом и Снегурочкой. Постояли, думая, куда податься.

– Беременная Лена. Тест у нее Коле в подарок приготовлен положительный. В фольге и со шнурком, все как положено, – объяснила Генина жена. – Так чего мы там будем мельтешить, дело интимное. Пойдем к нам, посидим пока, ну или к вам, а потом уже к ним зайдем, после курантов, когда Коля в себя придет. Гена, что ты делаешь, скажи на милость?

Гена стоял запрокинув голову и открыв рот.

– Снежинки ловлю, – объяснил он компании, – вот почему они падают прямо, а вокруг моего рта сворачивают?

– Потому что ты лошара, – объяснил Вася, – лошара ми кантара! Смотри, как надо, салага!

И Вася, ловко маневрируя, словил несколько снежинок ртом.

– Спорим, я больше словлю?

– Спорим! Девчонки, считайте!

– Да ну вас, дурачье! Ну какое же дурачье, а?

После того как Гена победил со счетом сорок семь на сорок пять, они двинулись на площадь, а потом посидеть у кого-нибудь – не то у Гены, не то у Васи… Впрочем, какая разница? И если бы Коля вместо того, чтоб кружить на руках Лену и Мишу по очереди (он морщился от треснутого ребра, но тихонько, чтоб никто не видел), смотрел в окно, то он увидел бы, как друзья исчезают, укутываясь крупными снежинками, которые падали уже сплошной стеной и почти не кружились, а мягко стелились под ноги. И становилось сказочно красиво и пахло чудом.

Я иногда думаю, что ученые врут, будто снежинки состоят всего лишь из двух атомов водорода и одного атома кислорода – где-то в их составе есть какой-то магический ингредиент. Ведь откуда-то берется это ощущение в воздухе, а откуда тогда? Да и чудеса случаются иногда, хотя, в общем и целом, жизнь не сказка, конечно.