Осень разболелась вдрызг. Куталась в плотные туманы, чихала дождевой моросью, вздыхала холодными ветрами и все никак не могла решить – умереть ей уже окончательно или оправиться и покрасоваться еще. От этой ее нерешительности решительно устали все вокруг. И море уже не успокаивалось и ворочало своими черными боками с утра до ночи и потом дальше – до утра (будто укладываясь на зиму в спячку, хотя мы-то знаем, что нет, но как бы да). И земля расхлябилась и чавкала под ногами жирными комьями грязи, и всё, абсолютно всё вокруг было мокрым: опавшие листья, голые палки кустов, мох, камни в сопках, люди, понуро снующие туда-сюда, фрагменты асфальта на дорогах, бетон казарм и штаба дивизии, да что там бетон – даже железные пирсы и резиновые бока лодок выглядели так, словно отсырели насквозь и навсегда.
Мы с ракетчиком Серегой висели вечером на ограждении командирского мостика носами вниз и курили «в кулаки»: мне хотелось спать, а Сереге – сдать устройство ГТЗА. «В кулаки» – это такой специальный профессиональный прием, когда ты привыкаешь к тому, что с неба почти всегда что-то сыплется: то снег, то дождь, то мокрый ветер. Мокрый ветер почти всегда. Дождик шелестел по спинам и капюшонам альпаков, я смотрел на капли, текущие в головокружительный и почти не видный в темноте низ, а Серега что-то ожесточенно рассказывал, рисуя пальцем схемы на мокрой резине. Серега, конечно, путался в деталях и некоторых связях. Начал он бодренько, но быстро заблудился и ушел куда-то в доисторические пустоши, периодически возвращая себя к теме волшебным приемом построения логических цепей «ну и вот». Хотя, в целом, уже то, что ракетчик знает, что винты стоят не за восьмым отсеком, а за шестнадцатым, я считал безусловным своим педагогическим подвигом. Я, конечно, догадывался, что вопросом про фенестрон уложу Серегу на обе лопатки, но делать этого не планировал – с Серегой мы уже успели подружиться, а дружба, ребята, она важнее всяких там хитрых устройств.
– Знаешь, Серега, что мне кажется подозрительным?
– Что?
– То, что ты, по ходу, сдашь зачеты по устройству корабля раньше, чем механические лейтенанты.
– Ну дык. Я же умный!
– Это-то понятно, но боюсь, что Антоныч не оценит нашего с тобой учебного рвения.
А вообще вся эта история с Антоныча и началась. Группу лейтенантов, прибывших для службы в экипаж, распределили по наставникам для приема у них вагона и маленькой тележки зачетов: по специальности, по устройству корабля, по устройству своего отсека и по допуску к несению дежурно-вахтенной службы. По устройству корабля всех лейтенантов старпом приписал к механику. «Нехуй мне делать на старости лет», – сказал механик и перепоручил всех лейтенантов командиру дивизиона живучести. «Нехуй мне делать на старости лет», – подумал, но не сказал вслух командир дивизиона живучести и перепоручил лейтенантов командирам групп.
– Вот ты, Эдуард, чем, например, сейчас занимаешься?
– Я?
– Ты.
– Ну как. Матчасть, учеба, личностный рост – все вот это вот.
– То есть, как всегда, ничем?
– Ноги этого несправедливого мифа растут из вашей трюмной зависти. Если я все вовремя чиню и у меня все работает, то это отнюдь не означает, что я ничего не делаю и…
– Слушай, давай потом я твой плач киповский выслушаю, а сейчас вот тебе мой командирский указ: берешь себе в подопечные новехонького, с пылу с жару, ракетного лейтенанта и учишь его матчасти до полного изнеможения чувств! Лейтенант просто подарок судьбы: из Питера, кончил в училище имени Попова, папа капраз в штабе ВМФ, семья такая интеллигентная, что мама не горюй! От сердца тебе его отрываю, по блату, можно сказать, и от огромной моей к тебе любви и уважения. Цени. Ценишь?
Ну что тут скажешь? Надо идти распечатывать зачетный лист по устройству и знакомиться: не могу же я учить абсолютно незнакомого мне человека. Один на семьдесят человек компьютер был, естественно, занят в этот раз первым дивизионом.
– Эй, кто там у руля! – крикнул я через спины и звуки выстрелов в сторону монитора. – Распечатайте мне зачетный лист по устройству корабля, и тогда я от вас отстану!
Лист (три листа А4 с двух сторон) распечатали, и, подписав его, я отправился искать нового ракетоса. Искать не в том смысле, что я не знал, где он находится, а в том, что свежий офицер на корабле всегда чувствует себя немного потерянным и ждет, когда его кто-нибудь найдет. Ну и я не знал, где он находится, это тоже, да.
Серега сидел в каюте, смотрел на флажок группы «Король и шут» и делал вид, что держится бодрячком.
– Ну что ты, – говорю, – осваиваешься помаленьку? Как тут тебе у нас по первым впечатлениям? Как вообще жизнь? Служить собираешься или как? Не обижает ли кто? Ладно, вот тебе зачетный лист, я теперь твой временный босс по устройству корабля, живу в Гарлеме, рядом с дустом.
И, довольный своей чуткостью и душевностью, вышел.
– Нормально, – донеслось мне вслед, – осваиваюсь помаленьку…
А, чорт, точно, надо же было ответы на вопросы послушать!
Не сразу, но к зачетному листу Серега приступил – оно и понятно, что не сразу, там же русских слов процентов тридцать, а остальное – аббревиатуры, которые выпускнику пассажирского училища и в кошмарном сне не снились. Опять же, лист по специальности – тут же надо лавировать, лавировать и вылавировать, чтоб и на елку влезть, и конечностей не оцарапать.
Парнем Серега был сообразительным. Не в том смысле, что сейчас он тупорез, а в том, что тогда так оказалось. За дело он взялся бодро, но, само собой, в вопросах устройства механической матчасти пускал пузыри, что довольно естественно для лейтенанта из боевой части номер два. Механики-то тоже, знаете, в их ракетном лесу без фонарика быстро теряли ориентацию. Не имея намерений Серегу тормозить в его становлении, выработал я такой алгоритм: Серега изучал вопрос самостоятельно, рассказывал мне общие понятия, а потом я вел его по отсекам, тыкал пальцем в устройства и посвящал в детали. Механика из него таким способом сделать было невозможно, но и цели-то такой не ставилось. Во всяком случае, намеренно…
– Ну как, шарю я? – вернул меня в реальность от созерцания капель Серега.
– Ну… почти. Сейчас тринадцатый и пятнадцатый отсеки пролезем и можешь проситься в турбинисты!
– Чур меня, чур! Слушай, а что на ужин у тебя сегодня?
– Сегодня? Сегодня у меня на ужин чай и воспоминания о вчерашнем ужине.
– Прикольно! А мы с Олегом такую штуку на ужин прикупили – с ума сойдешь от крутизны! Пойдешь к нам?
– В ваш секретный пост, куда мне категорически нельзя заходить?
– Ага, где ты прошлый раз тумблерами игрался, а мы потом полночи их обратно восстанавливали!
– Пойду, конечно! А тумблерами дадите пощелкать?
– Спрашиваешь!
– Так! – строго сказал Олег, который был на год старше Сереги, в абсолютно секретном ракетном посту. – И тумблерами мне тут не щелкать!
– Да ладно, чо ты орешь-то на старшего по званию?
– А то и ору, что тут тебе не «Молибден»! Тут тебе, знаешь (на этом ракетная фантазия кончилась) …о-го-го!
– Угу. Ну отключи пульт, я же все равно им щелкать буду, и давай, что там у вас такого необычного на ужин, показывай.
Абсолютно секретный ракетный пост находился между Пелагеей и Аглаей – это они мне еще в прошлый раз рассказали. А, вы же сейчас не поняли, о чем я: они всем ракетам имена женские давали, чтоб, значит, не бездушными ядерными смерчами управлять, а вполне себе милыми и уютными, хоть и ядерными, устройствами. Ничего на посте не было особенного – узенькая выгородка вдоль борта, напичканная стойками с лампочками, железными шкафами под красными печатями и парой складных стульев. Посторонний человек, зайдя в него, наверняка не оценил бы всю потенциальную грандиозность того, чем этот пост управляет.
Расселись мы за узеньким столиком, воткнули кипятильник в разъем для паяльника, и Олег полез в сумку.
– Ты офигеешь сейчас! – пообещал он.
– Давай-давай уже, не томи! – потирал ладони Серега.
– Вуаля! – И Олег извлек на свет килограммовую пачку роллтона.
Повисло восхищенное молчание, только кипятильник уютно булькал в литровой банке и жужжали схемы поддержания микроклимата в шахтах.
– Видал! – как бы спросил Серега.
– Дай-ка, – говорю, – посмотреть. Это же надо, до чего прогресс дошел, вы себе представляете! Вот это я понимаю – забота о людях!
– А вкусные какие – ты не поверишь! Мы вчера одну на ужин с Серегой накатили! Давай уже, запаривать будем, а то слюнки текут! Не трогай, блядь, этот тумблер! Вон те вот щелкай, только по очереди!
Залили макароны кипятком – вкусно запахло едой, и желудки заурчали, что твои тигры, в предвкушении.
– Дай чего – накрыть банку, – протянул руку Олег.
– А во, зачетным листом моим накрой.
– Дурак ты! Его в руки без перчаток брать противно, а тут же это – пища!
Это-то да. Зачетный лист у офицера жил в белом цвете недолго, в зависимости от активности его владельца, но не больше месяца. Потом становился он похожим… можно было бы сказать, что и на портянку, но знавал я в колхозе трактористов, что и портянку такую наматывать не стали бы. И это отнюдь не говорит о какой-то неаккуратности или небрежном отношении к своим знаниям у лейтенантов. Наоборот, это говорит о том, что первое, чему они учатся, попав на корабль, – нюхать обстановку. И одна из самых успешных составляющих в сдаче зачетов – это не ум, сообразительность и трудолюбие (хотя они тоже не помешают), а наличие зачетного листа всегда при себе. Лезешь в трюм – бери с собой зачетный лист, идешь на обед – бери с собой зачетный лист, в туалет тебя зовет организм – слышишь шепот на краю слуха? Это зачетный лист шепчет тебе: «Вася, возьми меня с собой, я тебе, авось, и сгожусь!» «Психология» – называют эту науку гражданские, а у военных говорят просто – чутье. И у старпома, как ни странно это сейчас прозвучит, бывают хорошие настроения – нет-нет, да и подмахнет какой зачетик для восстановления своей кармы. Так что если зачетный лист, который живет у лейтенанта месяца три-четыре, залить водой, то в получившейся взвеси можно найти всю таблицу Менделеева, не исключая радиоактивных и редкоземельных элементов.
– Погоди, а чего он у тебя такой толстый? Все вместе носишь?
– Не, это только по устройству корабля.
– В смысле? А ну-ка дай посмотрю… А что это за лист такой? Хуясе, а что это за буквы? А чего он такой… не кончается? Эй, так это же для механиков лист! Эдик, епта, вы че? Что вы издеваетесь над парнем? Упыри! Я-то думаю, что он там вязнет в листе этом, а оно вон оно че! А мы-то – чего, думаем, он на подъебки наши не ведется, гения, думаем, прислали нам! Мы-то по молодости и в йодную яму с пузырьком ходили йода набирать доктору, и маневровые за прометиевым провалом[1] слева внизу искали, а этот чего, думаем, умный такой, а он вон оно че – не умный! Его механики просто подъебнули! Серега, что ты молчишь? Возмущайся со мной!
А макароны уже разбухли и ласково желтели в банке, томясь от желания нас удовлетворить.
– Ну, – как-то без экспрессии возмутился Серега, – а я думаю, чего у всех по пол-листа уже сдано, а у меня и до трети не дотягивает еще, что я такой, думаю, дурачок у папы получился…
– Так. Давайте уже есть, а плач ваш ракетный я потом выслушаю, на сытый желудок!
– А я вот помню, – завел застольную беседу Олег, уже дуя в ложку, – когда маленький был, то мне бабушка отдельно холодец варила. Все любили без жира, прозрачный, а я любил, когда пляшечками этими по верху, как туманом, подернут чтоб был…
– Вот поэтому ты и жирный, – вставил Серега.
– …хлеба черного так возьму корочку теплую – и сверху жирок этот собираю, а потом уже сам холодец. И с чесночком чтоб, с этими вот мягкими хрящичками, но чтоб мяса не сильно много, а половина от объема. Сильно мясистый не любил. А все вокруг сидят за столом и смотрят на меня. Откудова, говорит отец матери, ты его принесла такой породы, он же не наш, мы же, вон, интеллигенты, а он даже мизинец не оттопыривает, когда чай пьет. И бабушка, старенькая же уже была, а вот смотри ты, не лень ей было мне отдельно варить, сейчас только понимаю, а тогда вроде как нормальным это считал. А как она борщ варила, ребята!
– Да что там борщ, – не выдержал Серега, – мама моя вот утку фаршированную делала. О-о-о, скажу я вам, господа товарищи, не едали вы такой и, пока ко мне не приедете, не судьба вам будет. Такое ощущение, что дня два она ее готовила. Покупала только на рынке все и выбирала там часа два, вот смотрела на что-то, щупала, нюхала, потом дома мыла, драила, отмачивала, натирала, нашпиговывала и запекала. А когда запах из духовки начинал идти! Просто всё бросалось дома, и все ходили вокруг кухни! А потом она ее на стол достает – и ты уже чувствуешь, как вот эта вот корочка румяная хрустеть на зубах будет, а под ней сок, прям течет, и слюней полный рот и уже удовольствие, хоть и есть не начал! И отец под нее наливал себе стопочку и так вкусно крякал, когда выпивал, что я думал: ну обязательно, конечно, когда вырасту, тоже так вот, под утку и стопочкой…
– Да ничего вы в еде не смыслите, заложники городской жизни потому как! – Макароны мои кончились. – Вот у меня бабушка в деревне жила, свиней там всяких держала, корову. Кур.
– А вишни были? – уточнил Олег.
– Были, а при чем тут вишни?
– Уж больно я их люблю. Возьмем, бывало, пару кило вишен…
– Так, не перебивай, я же про нормальную еду сейчас…
– Да откуда у вас нормальная еда? Картошка же одна!
– Это миф. Намного больше картошки белорысцы любят мясо, просто тщательно это скрывают, чтоб их все жалели! Так вот. Заколют, бывало, кабана, и разделка там всякая во дворе идет: суета, кишки, кровь, паленая шерсть, уши с солью, а потом колбасы набивают и мясо вот это, теплое еще, на сковородку, да с салом и блинами – ох, это просто, скажу вам ребята, запретить надо! Это же наркота как есть! Пока не лопнешь – есть не перестаешь! А в сарае потом окорок вяленый, кумпяк по-белорусски называется, висит, в марлю закутанный, и ты с улицы прибежал, бабушка в поле там жуков собирает или еще где, а ты нож схватил, шасть к нему и полосу мяса себе – херак, отчекрыжил, не жуя почти заглотил – и дальше с босотой деревенской гусей соседских гонять! Эх… Да, ничего такой роллтон. Но чего-то не хватает, да?
– Ага, – вздохнул Олег. – Давайте чаю, что ли, по стакану – может, чаю не хватает?
– Именно, – согласился Серега, – именно чаю нам сейчас и не хватает! Кто банку моет? Опять я? Я все еще самый молодой же, да? Морской закон ваш не отменяли часом? Ну ладно, давайте вашу банку, пойду.
– Не ной, – говорю, – я тебе за это расскажу, что такое фенестроны! Среди люксовых лейтенантов будешь как папа ходить и лещей всем раздавать!
– Ох, а лещей, помню, после автономки выдавали, да? – уже за чаем вспомнил Олег.
– А ты откуда помнишь? Тебя же не было еще.
– А Вова тут, в посту, хранил свои банки с ними, и мы ходим, на него увлажненными глазами смотрим, так он и сдастся периодически, берите, говорит, но только одну! А они такие, да? Жирные, мясистые!
– Давайте перестанем про еду? – первым не выдержал Серега, – давайте о чем-нибудь высоком? О музыке там или о погоде…
– А осень-то в этом году, да? Все никак кончаться не хочет! Ты подумай, бездушный, с одной стороны, предмет, а так упирается, как будто характер имеет!
– А мне, – говорю, – нравится осень. Это же не время года, а прямо философия в натуральном ее выражении.
– Эка ты загнул! А лето тогда какой предмет?
– Лето? Ну не знаю, физкультура.
– А весна давайте будет ИЗО! – подхватил Серега. – Толку нет как от предмета, только что с виду и красиво!
– А зима тогда?
– А зима тогда – вызов к директору!
– С родителями?
– И с участковым инспектором!
– Было у тебя?
– Нет, но представляю!
– А пошли, – говорю, – на мостик чай пить, пока нас к директору не вызвали!
На мостике было так же сыро, как и час назад, только стало темнее – так, что хоть глаз коли. Полярная ночь уже подступала, а снега не было, чтоб хоть немного ее отбелить, и в черном воздухе только и виднелись будто плавающий вдалеке штаб и желтые стояночные огни лодок, размытые дождем. Источник тепла и уюта был один – рубочный люк, да и тот не рядом. Чай, уже довольно остывший, вынесенный на холод, радостно задымил паром, и пить его стало вкуснее – прям как настоящий, а не пыль с грузинских дорог, которую мы тогда заварили.
– Эх, – поежился Олег, – хорошо-то как! Жаль, что не курю, а то бы вот прямо в затяжку бы сейчас!
А Серега просто молча улыбался, будто был чем-то доволен. Вот чем может быть доволен лейтенант, у которого и треть листа еще по устройству корабля не закрыта, скажите мне?
Но Серега такой до сих пор, за что ему спасибо: в какую бы жопу ни попал, всегда найдет повод улыбаться и быть счастливым, хоть на секунду, вот эту вот самую, которая сейчас пройдет, но пока не прошла – почему бы и нет. И этому у Сереги можно поучиться, доложу я вам: не надо искать поводов для счастья, надо уметь быть счастливым просто так, хоть на секунду, но ежедневно и прямо сейчас.
Работает сейчас Серега директором – дает стране всякого там и каждый раз, когда я приезжаю, хоть час-полтора, а находит, чтобы встретиться и свозить меня в какое-то место, где все модно и маленькие порции сто́ят, как небольшой магазинчик в райцентре. Вот же, говорю, Серега, смотри – шавермешная, пойдем там и посидим, ну куда мы поедем, зачем, а вот пельменная, смотри, а вон кухня тюркских народов, ну я знаю, что рыгаловка, но там же в любом случае подают кофе. Но нет, отвечает Серега, ты гость у меня, и только не это. Вот там клуб есть один, закрытый, у пяти человек в городе в него карты есть, там вход по паролю, кого попало с улицы не пускают – как люди там и посидим, там чай, я тебе говорю!
Полчаса кружим по кварталу вокруг этого клуба, пока найдем, где припарковаться, потом паркуемся далеко и идем полчаса до него. И вот этот клуб: там неудобные стулья, низкие столики, темно, щиплет глаза от кальянов, и в меню из понятных слов только «пиво», а все остальное – брови носорога, завернутые в морские водоросли. Нет, Эдик, ну какие суши? Это специальное блюдо, и ждать надо долго, потому как пока те носороги вырастут, пока у них брови постригут, пока от полиции потом следы заметут, это же понимать надо! Нет, Эдик, это не вода с хинином, это же специальный редкий чай, только в Китае его подают и тут! Нет, им не срут слоны, я бы предупредил. Нет, здесь нет липтона в пакетиках, ну не позорь ты меня, а давай доктору фотку скинем – пусть обзавидуется, спартаковец хренов! Сделай так вот, типа «Зенит» – чемпион! Что значит – тебе пофиг? Ну притворись, пусть доктор там локти себе искусает! Ну какие котлеты, Эдик, ну меня членства лишат, ну ты что, ну вот угорь есть, давай с угрем – мне не так стыдно хоть будет.
Ладно, думаю, ради дружбы потерплю, у дуста пельмени дома есть – потом полечимся с ним от гастрономического шока. Ем это, что не помню, как называется, пью то, чем, я надеюсь, все-таки не какали слоны, и вспоминаю, как мы, сидя между Пелагеей и Аглаей, заваривали на троих килограммовую пачку роллтона – и так уютно мне от этих воспоминаний и от Серегиной радости, что он меня видит, что хрен с ними, даже и со слонами этими, если вы понимаете, о чем я.
А осень до сих пор люблю больше всех времен года, хотя в памяти о Севере в основном зима, но зима, какой бы долгой она ни была, всегда проходит, и именно осенью так приятно об этом думать. А что вашей весной? Ну пришла, слякоть развела, бабушек на дачу выгнала, мелькнула и – фьють! – зима на пару месяцев ближе.
Нет, только осень, только философия в натуральном ее выражении!