Тишина господствовала над серебристым и черным вакуумом мекканских доков, неслышимым эхом перекатывалась среди мерцавших перегонных башен, фосфоресцирующих газовых мешков, громоздких насекомообразных форм грузовых кораблей. Но лишь усилием воли Хаим д'Артаньян позволял ей проникнуть внутрь своего шлема, ведь динамики не переставали отвлекать его болтовней:

— Демарх Сиаманг, демарх Сиаманг!

— … правда ли, что вы направляетесь в…

— А с чем рассчитываете возвратиться?

— … спасти попавшего в…

— Эй, д'Артаньян! Рыжий! У нас уже мозги за тебя кипят!

Д'Артаньян с улыбкой отнял руку от троса и поправил пристежной ремень, крепивший камеру к его плечу. Кусайте себя за локти, дураки. Вы бы мне с охотой ноги переломали, чтоб оказаться на этом месте вместо меня. Он оглянулся на причал — неровная, издырявленная ударами поверхность его местами еще поблескивала. В первых рядах собравшейся за воротами толпы теснились его коллеги–журналисты, через барьер свешивались камеры; охранник то и дело не без удовольствия осаживал зевак. Всё это были внештатники, все напирали друг на друга, конкурируя за потрясающий сюжет, чаяли привлечь внимание больших шишек в корпорации и заслужить постоянную должность в корпоративном пуле прессы. При поддержке «Сиаманга и сыновей», и никак иначе, я приступаю к… Он вытащил короткую соломинку, а заодно свалил от старика Сиаманга; ему выпал уникальный шанс подтвердить на деле свои репортерские и операторские навыки, войти в историю единственным журналистом среди участников (он произнес эти слова про себя подчеркнуто ораторским тоном) Исторического Путешествия, Спасательной Миссии Отважного Наследника Сиамангов, Благородного Предприятия Семьи Филантропов… Сейчас сгорю от стыда, подумал д'Артаньян. Парочка корпоративных видеографов записывала, как он удаляется, и цветные повязки на рукавах удостоверяли их принадлежность к сотрудникам Сиамангов. У д'Артаньяна вдруг свело желудок неожиданным спазмом тревоги и несмелой надежды.

Он поднял голову навстречу черной чистоте с вкраплениями звезд, не замаранной атмосферным слоем. Где–то внизу, за почти сплошным слоем скальной породы многокилометровой толщины, сияла бледная шпинелька солнца Небесной системы. Вскоре, разумеется, он снова ее увидит. Он сосредоточился на гротескной громоздкой конструкции, заякоренной на конце троса; острый астероидный горизонт внезапно обрывался, разделяя ее визуально на неравные доли. Переделанный грузовоз для летучих веществ, на котором предстояло добраться через Основной Пояс ко второй планете Небес, чтобы забрать там человека… и сокровище. Вместо привычных рыхлых мешков с газами виднелись прочно закрепленные цилиндры жилых секций, а на трех длинных утлегарях подальше от них вынесли ЭЯРД. Для спуска на поверхность планеты была предусмотрена ракета на жидком топливе.

Остальные провожавшие собрались под кораблем. Он преодолел последний участок троса, отстегнул камеру, проверил ее герметичность, подключил микрофон к разъему в радиомодуле скафандра. Начал съемку: различать участников помогали яркие цветные геометрические узоры на скафандрах. Вот сам старик Сиаманг, выступавший за универсальную ценность человеческой жизни — нет‑де преград в стремлении спасти даже одного этого человека, к тому же сокровище, если его удастся добыть, обогатит всех демархов… Д'Артаньян покачал головой под прикрытием шлема. Демархия — абсолютная демократия, ее философия проста: каждый сам за себя, если только не встанет поперек дороги у слишком многих… или не станет обладателем того, что нужно слишком многим.

Хаиму было известно — это входило в его обязанности, — что при крушении посадочного модуля на Второй планете застрял старатель. Тот начал подавать сигналы бедствия, прекрасно понимая, что, как и в любом ином случае, за ним скорее всего никто не явится, если это не будет сулить значительной выгоды. И намекнул, что ему удалось обнаружить большой клад довоенной эпохи, включавший программные комплексы, при помощи которых‑де получится значительно усовершенствовать переработку летучих веществ.

Перегонными заводами управляли те немногие из малых независимых корпораций Демархии, какие могли себе позволить отправку спасательного корабля, и открытие старателя указало им цель. «Сиаманг и сыновья» стремились к той же цели, что и все прочие, но обладали заметным преимуществом: только у них имелись ракетные двигатели, пригодные для высадки. А если «Сиаманг и сыновья» первыми доберутся до Второй, то и приз должен достаться им.

Старик Сиаманг завершил напутственную речь. Приглашенные делегаты других перегонных компаний откликнулись на нее с энтузиазмом, подпорченным безмолвностью аплодисментов. Сабу Сиаманг, сын главы корпорации и его наследник, добавил несколько слов от себя — вероятно, в той же мере неискренних. Вылитый папа. Сиаманг отправлял в экспедицию собственного сына; тому предстояло высадиться на планете с довольно крутым гравитационным колодцем и непредсказуемыми атмосферными условиями. Вероятно, больше никому старик довериться и не мог, но д'Артаньян слыхал, что существовали и другие причины преподать будущему главе корпорации урок ответственности, бросить его на аккуратное столкновение с реальностью. Молодой Сиаманг попрощался с отцом, старательно маскируя недовольство, если даже испытывал такое, за церемониальной вежливостью. Потом простился с женой. Д'Артаньяна удивляло, что женщина такого высокого ранга выбралась на поверхность, пускай и ненадолго. Голос ее был спокоен и полон самообладания, как и у мужа. Хаим размышлял, показное это или нет. Резкая, требовательная эмоция кольнула его; не будучи уверен, в чем суть такой реакции, он проигнорировал ее.

Он заснял ритуал сердечных поклонов и прощаний, с которыми разворачивались и удалялись через космодром остальные; затем, продолжая снимать и оставаясь героем сюжета, он последовал за Сабу Сиамангом к ожидавшему их кораблю.

* * *

Д'Артаньян выбрался из скафандра в тесном алькове, действуя с неосознанным проворством человека, всю жизнь проведшего на планетоидах, где сила тяжести пренебрежимо мала. Он протолкался через дверной проем в рубку, дал наездом центр управления. Сиаманг беспечно облокотился на одну из консолей, что–то крутя и вертя между рядами экранов.

— Не трогайте тут!.. пожалуйста, демарх Сиаманг.

Мягкий, почти девичий голосок, но в нем чувствовалась резкость, граничащая с раздражительностью, которая, впрочем, быстро затупилась, стоило говорившей вспомнить про служебное положение. Д'Артаньян перевел взгляд мимо Сиаманга и в полумраке рубки увидел пилота, третьего и последнего участника экспедиции. Это оказался подросток, тощий, в темном бесформенном комбинезоне, с короткой стрижкой небесно–черных волос. Да он же сущий пацан, подумал он изумленно.

Роста пилот был среднего, как и сам д'Артаньян — метра два. Складки эпикантуса маскировали гнев темных, проницательных глаз мальчишки.

Сиаманг вскинулся на тон, и на лице его проступило недовольно–примирительное выражение.

— О, извините.

Темные волосы, темнее кожи; широкая, немного показушная улыбка. Д'Артаньяну почему–то вспомнились морды животных, виденные на украшавшей древний стол фреске. (Он сам никогда в жизни не видал нечеловеческих существ крупнее насекомого: после Гражданской те стали крайней редкостью.) Хаим не мог точно определить оттенок глаз Сиаманга, но требовательная внимательность их была как прожектор в полумраке. Он увидел, как пилот, чуть побледнев, опускает взгляд. Сиаманг немного расслабился и глянул на д'Артаньяна. Хаим встретил слепящий взор без затруднений, привычный не видеть лицо, в которое смотрит. Сиамангу было лет тридцать пять, то есть примерно на десять больше, чем самому д'Артаньяну; ослепляли не только его взоры, а и богато расшитая свободная куртка, точно подогнанные узкие бриджи, начищенные ботинки. Демарх при полном параде…

— Вы не знакомы с нашим пилотом, да? Это Митили Фукинуки… Митили, знакомьтесь, это журналист, который будет сопровождать нас…

Что–то в голосе Сиаманга придавало имени пилота, если можно так выразиться, двойную неоднозначность.

Д'Артаньян покосился на пилота, и его подозрение переросло в открытие. О Боже! Женщина?.. Он, к счастью, удержался от того, чтобы произнести это вслух, поскольку глаза Митили полыхнули враждебностью. Он никогда еще не видел летчиц — те были такими же уникумами, как и живые звери. Он с опозданием осознал, что Сиаманг не представил его и, вероятно, не намеревался. Возможно, Сиаманг уже выбросил из головы имя репортера.

— Гм… меня зовут Хаим д'Артаньян. Но мои друзья называют меня Рыжий.

Он поднял руку, обведя жестом завитки цвета осенней листвы на бледно–коричневой коже.

Летчица смерила его взглядом, которого д'Артаньян вполне ожидал: он к таким привык.

Смешок Сиаманга нарушил неловкое молчание.

— Я и не думал, что у журналиста могут быть друзья.

Д'Артаньян рассмеялся в ответ, подпустив тщательно выверенную нотку самоуничижения.

— Мне следовало сказать знакомые.

— Митили, Рыжий здесь представляет масс–медиа. Если справится, папочка его на постоянном контракте оставит. Так что не обижай его, вдруг еще не раз доведется встретиться. — Он подмигнул. Лицо летчицы слегка изменилось. Хаиму показалось, что в помещении похолодало градусов на десять. — Ну что, Рыжий, каково тебе здесь, наверху, после бегства из компании копрофагов и трупоедов?

Д'Артаньян снова рассмеялся, на сей раз от души.

— Мне очень хорошо, начальник. Очень. Я рассчитываю к этому привыкнуть.

— Отбываем через килосекунду, демарх Сиаманг, — сказала летчица. — Вероятно, вы найдете полезным проверить свою каюту, вдруг забыли что–нибудь. Это сразу там, ниже по коридору.

Она указала на дыру в центре пола, окаймленную алюминиевыми поручнями.

— Отличная мысль. — Сиаманг оттолкнулся от консоли и то ли пролетел, то ли нырнул мимо девушки, направляясь в шахту. — А душевная у вас тут атмосфера, Фукинуки… — Его рука на прощание скользнула по ее ягодицам.

Если бы взгляды могли убивать, мы все давно бы умерли. Д'Артаньян изучал пол, ожидая превращения в каменную статую.

— Ну?

Он поднял старательно расфокусированный взгляд.

— В вашем распоряжении вся спальня для экипажа. Будете проверять багаж или?

Она снова указала в дыру, переместившись подальше от нее.

Он взмахом руки обвел камеру, рюкзак с аппаратурой и полинявшую, без всякой отделки, куртку.

— Это все. Я путешествую налегке.

Он заискивающе улыбнулся в пространство, но реакции не последовало.

— Вы знаете, я, э-э, у меня тоже проблема с именем. Узнав, как меня зовут, все уточняют, а где же мои три мушкетера.

Про себя он мрачно восхищался тем, как даже самые глупые и необразованные люди откуда–то знают про этот загадочный роман из Старого Мира.

— Не понимаю, о чем вы. — Она перелетела к консоли, схватилась за пристежку и углубилась в показания приборов.

— Что…

— И да, прежде чем спросите, что здесь делает такая красотка, как я… я вам отвечу. Я здесь, потому что мне туг нравится. И да, нет, нет и нет. Да, я стерильна. Нет, я такой не родилась. Нет, я не сожалею о своем поступке. И нет, я не потому получила эту работу, что поддавалась приставаниям пассажиров, а потому, что я чертовски классная летчица. Есть еще вопросы, репортер?

— Нет… думаю, все ответы получены.

Он поднял руки в жесте капитуляции.

— На самом деле, — солгал он, — я только хотел уточнить, не будете ли вы против, если я запишу на камеру наш отлет с вашего дисплея.

— Буду против. Пассажирам вход в рубку запрещен.

— Это моя работа…

— А это — моя работа. Держите свои стекла подальше от нее.

Он пожал плечами, склонил голову и спустился в шахту.

Припасы и оборудование хранились в каютах экипажа, заполняя их почти полностью, от пола до потолка, от переборки до переборки. Д'Артаньян отыскал оставшуюся свободной койку на полпути вверх по стене и пристегнулся к ней. Привычная теснота успокаивала. О Боже, а это ведь происходит на самом деле?.. Он закрыл глаза, заложив руки под голову, и резким, основательным движением расслабил тело, словно какой–то механизм отключил. Воспоминания из времен, когда ему доводилось пилотировать отцовский корабль, замещали в мозгу картины, какие мог бы он сейчас увидеть на обзорном экране по мере почти бесшумного, не дававшего ощутить ускорение, отлета с Мекки. Воображение заиграло еще вольготнее, мысленное око охватило всю Небесную систему, окруженную морем мрака…

Система состояла из четырех планет, обращавшихся вокруг звезды класса G. Два внутренних мира были безымянны и практически непригодны для жизни; один слишком жаркий, другой слишком холодный, атмосферные слои пренебрежимо тонкие. Два внешних мира представляли собой газовые гиганты: Диск напоминал сердоликового скарабея, охваченного двадцатью раздельными ленточками посеребренной солнцем пыли и застывших газов; Севин был тускло–зеленый и со времен Гражданской сделался недостижим. На обоих мирах поселений также не имелось.

Но между Первой и Второй планетами раскинулся астероидный пояс, Небесный Пояс, и там располагалась человеческая колония, во дни оны превосходившая богатством даже родную Землю. Гражданская война положила этому конец, уничтожила Небесный Пояс, погубила почти все его население — около ста миллионов человек; ныне Пояс представлял собой ржавеющие руины, где выжившие копались в мусоре, доискиваясь артефактов мертвых, дабы продлить свое существование. Из немногих уцелевших островков человеческой цивилизации Демархия выделялась тем, что благодаря своему местоположению практически не пострадала в войну.

Демархия занимала троянские астероиды, сформировавшие группу в форме слезы охватом сто сорок тысяч километров, навеки уловленной в шестидесяти градусах впереди по орбитальному курсу Диска. В Демархии уцелела внутренняя торговля; поддерживались также отношения с другой субкультурой выживших, обитателями глыб смерзшегося мусора, что кружили совсем рядом с кольцами Диска. Кольцевики поставляли необходимые для жизни летучие вещества — кислород, водород, углеводороды. Когда–то они обеспечивали этими товарами весь Небесный Пояс. Сейчас Демархия платила им самородными минералами и очищенными рудами, которые здесь имелись в изобилии[1].

Еще до войны в экономике и торговле Демархии доминировал корпоративный сектор, склонный к специализации и фрагментации. Эгоистичная природа городских собраний, предпочтительной структуры управления Демархии, отталкивала монополистов, и присущая капитализму конкуренция достигла своих пределов. Мудреная коммуникационная сеть, обеспечивавшая функционирование радикальной демократии Демархии, одновременно являлась идеальной средой для корпоративных соревнований. Как следствие, граждан Демархии без устали омывал поток новостей, замаскированных под рекламу, и рекламы, притворяющейся новостями. Потребность во все более изящной и убедительной технике искажения истины сотворила целую новую эконишу демархического общества, которую занимали наемники пера — журналисты, готовые освещать что угодно, писать о чем угодно и без лишних вопросов продаваться кому угодно на публичных торгах. Не существовало в мире такого, на что они бы не пошли в попытке впечатлить главу концерна.

Д'Артаньян помимо воли напрягся, желудок резанула боль. Он прижал руки к больному месту, вздохнул, припоминая взятки, случаи открытой лжи, скитания по коридорам и офисам, долгие–предолгие мегасекунды, которые ушли на то, чтобы наконец подобраться к уху старика Сиаманга в бане и шепнуть туда нужные слова… показное угодничество ради собеседования, тщательные ракурсы съемок, заискивание. Сабу Сиаманг также присутствовал при этом: легкий в общении, грациозный, чарующий, человек высшего света. Д'Артаньян подкатил к нему в той же манере подхалима, но результатов добился неоднозначных. Сабу уточнил, как его зовут, и удивленно спросил: А что с вашей троицей мушкетеров? Д'Артаньян расхохотался, пожалуй, слишком громко.

Он мысленно поморщился, открыл глаза, уставился в переборку. Но, как ни крути, старику Сиамангу понравилось его портфолио, и в качестве вознаграждения тот предложил ему отправиться в удивительную экспедицию: десять мегасекунд вдали от цивилизации, в отрыве от всего, что было ему привычно и необходимо. Однако, если он справится с заданием, это уже не будет иметь значения. Он вернется в Мекку человеком Сиаманга и тем наконец обеспечит свою жизнь.

Он задумался о Митили Фукинуки, девчонке–скауте, демонстративно пуритански обходящейся с пассажирами. Интересно, чем она завоевала темное сердце старикана? Женщина в ранге пилота, о Боже. Она явно ставит свои амбиции и эгоистичные интересы выше биологического долга принести потомство и сберечь будущее расы.

До Гражданской женщинам вовсе не запрещалось работать или путешествовать в космосе, но война изменила очень многое, даже в Демархии. Демархи не потеряли умений запасать человеческую сперму, а вот с яйцеклетками было сложнее. Уровни радиации на кораблях были достаточно высоки (солнечный ветер в сочетании с грязноватыми атомными реакторами), чтобы полностью стерилизовать мужчину, поэтому запас нетронутой спермы хранился на депозите до времени, когда бы тот или иной гражданин пожелал создать семью. У женщин, способных к воспроизводству, не было запасного варианта, так что их поощряли и даже заставляли ограничивать себя относительно безопасными городами, где они жили как за двойной каменной стеной — за барьерами и мужчинами. Но даже в предположительно безопасных городских условиях радиационный фон от неэкологичных послевоенных энергоисточников оставался заметным, и число уродцев от рождения росло. Женщина, способная принести здоровое потомство, считалась в Демархии одним из величайших богатств. Некоторым, судя по всему, такого статуса было недостаточно.

У нее связи. Без связей никому ничего не добиться.

Он услышал какой–то шум уровнем выше, слез с койки, прихватив камеру, и выбрался в коридор. Митили Фукинуки на камбузе разогревала упаковки с едой. Он проплыл у нее за спиной и заглянул через плечо.

— Пора перекусить?

Она вздрогнула и стремительно развернулась. На зубцах вилки в ее руке блеснул свет.

Хаим неловко отстранился, чуть не полетев кубарем. Вернув себе равновесие, примирительно воздел руки:

— Да я только поесть хочу!

Лицо ее искривила насмешливая улыбка. Интересно, над кем она подтрунивает?

— Вон банки, выбирайте что хотите. Но помните, что крышки нужно докручивать плотно. Вот инфракрасная печка, а тут мусорник. Ешьте что хотите, уберите за собой.

Она отвернулась, резким хлопком примагнитила свои контейнеры к подносу и переместилась к столу.

Он последовал за нею со своим подносом, полусидя в воздухе: корабль продолжал ускоряться, и гравитация уже приблизилась к нормальной.

Она слегка нахмурилась, но приступила к еде в молчании.

Он неловко начал:

— Я… впечатлен. Это такой крутой корабль, я…

— Ага, похоже, вы нашли общий язык даже быстрее, чем мог я предполагать, — через дыру в потолке на камбуз проплыл Сиаманг. — Рыжий, замолви за меня словечко, будь другом, если дальше зайдешь.

Д'Артаньян вскинул голову, ощутив напряжение в голосе Сиаманга, и изобразил усмешку.

— Нет проблем, начальник. Если у меня получится дальше зайти.

Летчица без слов подцепила поднос со стола, метнулась по широкой дуге в обход Сиаманга и пропала в дыре. Хаим услышал, как с лязгом закрывается дверь ее каюты. На сей раз преувеличенно громко расхохотался уже Сиаманг. Обведя взглядом камбуз, опустевший стол и вилку, воткнутую в липкий комок овощей под соусом на полпути ко рту д'Артаньяна, наследник корпорации поднял брови и выразительно загримасничал.

Д'Артаньян опустил вилку, заметив нечто новое, странное, в его глазах.

— Я хотел сказать, начальник, что с удовольствием поделюсь с вами, если… Я без проблем себе разогрею добавки.

Он показал руками приглашающий жест и оттолкнулся от стола.

— Уверен, что без проблем, Рыжий? Впрочем, спасибо. — Сиаманг по–хозяйски устроился за столом на месте, которое освободил Хаим. В голосе наследника появились текучие, маслянистые нотки. — А я-то полагал, ты наделен качеством, какого сильно недостает мне: умением кадрить женщин. Ну, конечно, ее трудно назвать женщиной, но ты о себе нагородил с три короба, репутация обязывает… — Он поднял вилку. — Ты меня впечатлил, Рыжий. Как вам, журналистам, удается настолько непринужденно о себе врать, м-м? Вы такими рождаетесь?

Хаим полсекунды глядел Сиамангу в глаза, пытаясь осмыслить то, что видит; взгляд Сиаманга, словно прожектором, высветил потаенные закутки его разума. Потом расфокусировал свой взор и отвел его. Агрессор. Ни с чем не сообразное слово, как остаточное свечение, словно бы запечатлелось на зрачках. Слишком они яркие, слишком стеклянные, глаза Сиаманга, а зрачки так расширены, что радужки не видать. Сиаманг чем–то накачался под завязку. Д'Артаньян не знал, чем, и знать не хотел.

Он льстиво улыбнулся.

— Нет, начальник, такими не рождаются. Это требует практики. Чертовски напряженной практики.

Он непринужденным жестом прикрыл камеру и поплыл в сторону кладовой. Ему явилась внезапная невеселая мысль, что на пути ко Второй планете предстоит еще много подобных сцен. Он вознес краткую безмолвную молитву (никому в особенности) за то, чтобы Сиаманг по прибытии показал себя на камеру более достойно.

— Рыжий, а ты мне вот еще что скажи… — голос Сиаманга сделался дразнящим, чуть покровительственным, заговорщицким.

Д'Артаньян усмехнулся — не Сиамангу, не каюте, не кораблю, но лишь звездной пустоте впереди. Путешествие будет долгим. Я обязан вытерпеть с честью.

* * *

По прошествии первых нескольких сот килосекунд д'Артаньян перестал носить при себе камеру, как перестал делать и что бы то ни было могущее вовлечь его в контакт с напарниками. Сиаманг проводил время взаперти у себя в каюте, погружаясь в миры, которыми Хаим не интересовался; выходил он оттуда только поесть, поддразнить д'Артаньяна за нерешительность да пролететь с невинной миной мимо девушки. Летчица тоже проводила все время у себя в каюте — д'Артаньян не знал и не интересовался, чем она там занята; она появлялась лишь поесть да свериться с показаниями экранов в рубке, избегая их обоих.

Он, однако, научился пользоваться ее отсутствием и, осмелев, преступил наложенные ею ограничения. Он теперь сам проникал в рубку, снимал виды звезд или просто сидел, глядя на дисплей, в уютной, перемежаемой легкими щелчками тишине, и радовался, что убрался из скучной тесной каюты нижнего уровня с голыми стенами. Глаза его перебегали с центрального экрана к периферийным, изучали проецируемые строчки чисел и филигранные геометрические узоры. Он рассеянно нахмурился при виде проекции солнечной заслонки, которая должна была прикрывать посадочный модуль от прямого света. Вполголоса отдав голосовую команду, он пронаблюдал, как длинная последовательность рисунков на экране изменилась, а потом начала мигать, снова и снова, снова и снова

— Что это вы здесь делаете, а?

Он виновато вскинулся, отлетел от консоли, а в рубку выплыла летчица.

— Мне кажется, один из топливных баков модуля разогревается от солнца, вам стоило бы подъюстировать положение…

— А ну валите отсюда. Я же сказала, в рубку не соваться! Что вы наделали?.. — Она оттолкнулась от поручней, окружавших выходное отверстие шахты, и проплыла к консоли. — Ничего более идиотского… — Ее взгляд метнулся с экрана, где вспыхивали рисунки, на консоль. Она повторила запрос и получила идентичный результат. — Да, вы правы. — Она снова поглядела на него, но так, как еще ни разу не смотрела. — Откуда вы знаете?

— Журналисты всё знают. — Выражение на ее лице стало возвращаться к норме, и он добавил: — На самом деле… я опытный летчик.

— Вы? — поморгала она. — Я и не думала…

— Забавно. А я про женщин и не думал…

Она развернулась к панели и под его взглядом стала перенастраивать заслонку. Затем очень тихо, виновато произнесла:

— Я обычно не допускаю таких промахов. Но я не бываю здесь, наверху, так часто, как мне бы полагалось. Не следовало подпускать его к себе!

— Сиаманга?

Не глядя на него, она кивнула, и мягкие, оконтуренные тенями губы крепко сжались.

— Ага. — Она пожала плечами. — Его непросто полюбить, гм? — Ну, поверьте, бывают и хуже. — Он садист! — Голос ее вздрогнул.

Д'Артаньян почувствовал, как сдавливает горло, и сглотнул.

— О чем вы? Вы хотите сказать…

— Нет. О нет, для этого он слишком цивилизован. Он психологический садист. С отцом и другими сотрудниками корпорации он обаятелен, привлекателен, нормален. Но когда ему попадается человек, которого он не… уважает… — она помедлила, подбирая слово. — Тогда он…

— Начинает его поддразнивать, — кивнул Хаим. — Я покажу вам свои шрамы, если вы покажете мне свои. — Он поколебался. — Зачем вы в это влезли?

— Я люблю свою работу! А он… мало путешествует.

Он услышал внизу шум, и легкая улыбка исполнилась неуверенности. Он бросил взгляд в сторону шахты.

— Выше голову.

Появился Сиаманг и, перелезая через край колодца, пришпилил их обоих взглядом к панели управления.

— О, вот вы где, — преувеличенно радушным голосом заметил он. В руке у него была питьевая груша, и он что–то потягивал через соломинку.

— Здравствуйте, начальник, — поклонился д'Артаньян. — Мы всего лишь делимся впечатлениями о том, как приятно работать на «Сиаманга и сыновей».

Сиаманг недоверчиво рассмеялся.

— А мне думалось, для общения в непринужденной обстановке существуют уровни ниже.

— Я просто звезды снимаю, для артистических эффектов. С разрешения пилота. — Он извинительно вскинул руки.

— Он как раз собирался уходить, — резко вмешалась Митили.

— Отлично. Мы же не любим нарушать здешних правил, не так ли, Рыжий? — Сиаманг подбросил питьевую грушу в воздух. Хаим проследил, как она, медленно описав дугу, опускается к холодному металлу пола. — Пора подзарядиться. — И следом за грушей он утянулся вниз, чтобы исчезнуть ниже уровня пола. Открылась и закрылась дверца каюты.

— А ты всегда сдаешься, д'Артаньян, так? Все время подхалимничаешь, выворачиваешься…

Д'Артаньян оглянулся на летчицу, поняв по ее напрягшемуся лицу, что его поведение Митили не понравилось. Опустил взгляд на свои руки, все еще выставленные перед собой в воздухе. Неожиданно устыдившись, он почувствовал, как схватило желудок, и свесил их по бокам.

— Ага. — Он принялся вытирать ладони о куртку. — Все время падаю на спину плашмя, позволяя гребаной Вселенной меня иметь в хвост и в гриву.

С этими словами д'Артаньян полез обратно в шахту.

* * *

Митили Фукинуки ухватилась за потолок, чтобы не уплыть ниже, в каюту. Д'Артаньян не без удивления поднял глаза.

— Ты не против?

— Нет, если не против ты. — Он отодвинул прикрепленную к койке камеру. — Будь как дома. Я тебе зла не причиню.

Она проплыла вниз. Колени слегка согнулись при столкновении с полом, затем положение тела стабилизировалось. Коротко стриженные блестящие волосы плавно переместились по линии лба; кожа ее в ярком свете была как старое золото. Хаим неуверенно отвел взгляд.

Ее темные глаза сканировали пространство, также избегая встречи с ним.

— Зачем ты?..

— Зачем такому славному мальчику сдалась эта работа? — он улыбнулся, как чеширский кот, глядя на нее сверху вниз. Девушка покраснела. Улыбка исчезла, остался только д'Артаньян. — Кто–то должен ее выполнять.

— Но тебе–то с какой стати?.. — Она откинула назад разметавшиеся волосы. — Ты же ее ненавидишь.

По собственному опыту говоришь, что ли? — Он поддразнивал ее, улавливая за паузами неозвученное. — Девчонка–скаут, юная летчица, расскажи–ка нашим зрителям, как ты здесь очутилась. И не вешай мне лапшу на уши, что прошла по конкурсу. Твои связи…

Ее рот сжался.

— Было дело. Мой дядя — пилот грузовоза, а мой отец попросил его использовать свои связи. Но они это сделали потому, что я сама хотела.

— Что же, и для тебя, и для них оно обернулось к лучшему, — кисло заметил он. — Хорошо бы у нас у всех так получалось. Если бы да кабы, то я бы оказался на твоем месте вместо своего нынешнего.

— Есть же другие профессии. Тебе не нужны связи, чтобы…

— …чтобы до скончания века удобрения в гидропонный бак швырять? Чтобы камни на очистке раскалывать? Ага, щас. Любая тупиковая работка во Вселенной к моим услугам дома, на Дели. Как журналист, я по крайней мере получаю шанс заработать, обзавестись контрактами… или, возможно, даже освободиться, снова заполучить когда–нибудь собственный корабль. Я на всё пойду, чтобы этого достичь, на всё.

Она медленно устраивалась на его рундуке.

— А… Что с твоим кораблем произошло? И что это было за судно?

— Да не с моим… С отцовским. Как говорится, он меня научил всему, что я знаю. — Он издал странный смешок. — Он был старателем, а его корабль — летающей мусорной урной. Я впервые его увидел только в восемнадцатилетнем возрасте. Я вообще с ним редко виделся. А моя мать была на контракте.

— О-о. — Прозвучало это почти грустно.

Он кивнул.

— Когда мне исполнилось восемнадцать, папашка свалился мне на голову, как метеор с черного неба, и сообщил, что я стану старателем. Я пятьдесят мегасекунд угрохал, обучаясь управлять кораблем, выскребая артефакты с летающих глыб, о которых в жизни не слышал, и за это время почти ни с кем не встречался, кроме отца… да множества мертвецов. — Он снова рассмеялся, словно не слыша себя. — Я думал, с ума сойду. Наконец он бросил эту затею и отпустил меня домой. Следующее, что я от него слышал, было заявление, что ему выпала удача всей жизни… а потом сообщили, что он погиб. Он раскокал свой корабль, а вместе с ним и себя, при неуклюжей стыковке. Его добыча досталась какой–то корпорации, а мы ничего не получили. Мне нужно было чем–то заняться, чтобы кормить маму… и я стал тем, кем стал. Я думал, мне понравится работать журналистом после пятидесяти мегасекунд старательства. Но теперь мне даже одиночное заключение показалось бы приятной перспективой.

— А почему мать тебе разрешила? Разве она не знает?..

На ее красивом, но резком лице проступила симпатия, черты слегка разгладились.

— А что ей оставалось делать? Вместо меня удобрения в бак швырять? — Он передернул плечами. — Она отлично выглядит, вышла замуж эдак сотню мегасекунд назад. Я про нее с тех пор мало слышу, ее муж по очевидным причинам меня не привечает. Пока мой отец был жив, она ни разу не законтрактилась на детей. Забавно. Он бывал с нами, по моим прикидкам, от силы семь раз за шестьсот мегасекунд, он ей ничего ни разу не дарил, кроме меня, и тем не менее она его любила. Надо полагать, она все это время втайне рассчитывала, что он на ней когда–нибудь женится. — Он фыркнул. — Как тебе такой зачин знакомства?.. Прости, но у меня квота спонтанных разговоров за последнюю мегасекунду еще не выбрана. — Взглянув на нее, он внезапно оказался под властью другой потребности, не удовлетворявшейся слишком долго. Она не прилагала ни малейших усилий, чтобы казаться чувственной, и именно это придавало ей неожиданную, необоримую сексуальность. Он расстегнул высокий воротник свободной зеленовато–серой куртки, неловко поёрзал на краю койки, чуть не потеряв равновесие.

— Мой отец, — она глядела вниз и не заметила этого, — хотел сына. Но не мог его зачать… генетический дефект. Поэтому он позволил мне стать летчицей, я ему в этом смысле сына заменяю. Но в том нет ничего плохого… — ее голос зазвучал немного громче, — ведь я всегда и мечтала стать летчицей.

— Правда? Или ты просто хотела порадовать отца?

Он тут же задумался, что подтолкнуло его к таким словам.

Она резко вскинула голову.

— Я к этому стремилась. Если журналист недоволен тем, что ему в жизни светило, отчего я не могу?

Что–то в ее взгляде пробило его публичную маску неуязвимости. Он кивнул.

— Нелегко это, правда? Это никогда не бывает легко.

Она едва заметно улыбнулась.

— Нет, д'Артаньян, никогда. Но ты мне, наверное, чуть–чуть помог.

— Называй меня Хаим.

— Я думала, твои друзья зовут тебя Рыжий.

— Нет у меня друзей.

Она покачала головой, все еще улыбаясь. Оттолкнулась от рундука и взмыла к входному отверстию.

— Да нет же, есть.

Он остался в одиночестве и медитативно глядел на звезды, пока не улеглось возбуждение; в мозгу удержалось приятное тепло, не имевшее ничего общего с сексом. Наслаждаясь им, он слушал, как возится Митили наверху, разогревает еду у него над головой, а потом услышал еще кое–что: голос Сиаманга.

— А мне ты ничего не хочешь разогреть, Митили?

— Я летчица, демарх Сиаманг, а не кок. Вам придется самому этим заняться.

— Я не это имел в виду.

Д'Артаньян услышал резкий стук магнитного подноса по стойке, сдавленный хрип отвращения.

— И этим тоже сам займись!

Затем, уже тише, стукнула дверь. Хаим позволил себе снова очертить перед глазами ее мысленный образ и печально усмехнулся. Ну, твоя дружба — лучше, чем ничего, бедняжка–скаут. Но в течение следующих четырех с половиной мегасекунд они с ней не пересекались, как друзья ли, в ином ли качестве; взаимная неприязнь к Сиамангу и страх его спровоцировать воздвигли между ними непроницаемый барьер.

Так продолжалось, пока на обзорном экране не возникла Вторая планета; чуждая, колоссальная, похожая на палитру в стерильных сероватых оттенках — серо–синяя, серо–зеленая, серо–коричневая. Радостный голос старателя затрещал, перекрывая помехи, из динамиков. Митили, отследив источник его радиосигнала, вывела корабль на полярную орбиту, и гипнотическая текучая серость сменилась ослепительной белизной полярных шапок. Хаим впервые в жизни увидел облака: бледные метелки замерзшего водяного пара, уловленные высоко в атмосферных слоях Второй планеты. Он все снимал на камеру, испытывая редкостное воодушевление от мысли, что в Небесной системе найдется еще от силы несколько человек, видевших это своими глазами. Ему явилась мысль, что облаков тут, по впечатлению, больше, чем помнилось по картинкам, и он умудрился завести осмысленный разговор на эту тему, зависнув рядом с Митили. А когда настал черед последних приготовлений перед переходом на борт неуклюжего суденышка, в котором предстояло спуститься с орбиты, Митили тихо попросила помочь ей при посадке.

* * *

Он сидел, пристегнувшись к объемистому противоперегрузочному креслу, рядом с летчицей. Помещение теперь казалось тесным даже по его меркам. Сиаманг устроился позади, явно трезвый и непривычно тихий. Хаим следил за движениями Митили, видел в ее лице отражение собственной нервозности, но черты девушки все равно оставались уверенными, а действия — отточенными, словно то была лишь какая–нибудь татуировка на черепе. Митили отстыковала модуль из хватки корабля–матки, активировала первую ступень, вывела модуль с орбиты… и приступила к маневру, какого еще не доводилось осуществлять ни ей, ни кому–либо из живущих в Небесной системе пилотов, за исключением подавшего сигнал бедствия человека внизу.

Они вошли в верхние слои атмосферы, и Митили дала второй ракетный импульс торможения. Приходилось поддерживать критически важное равновесие: спускаешься чересчур быстро на верную гибель, но и слишком медленный спуск истощит запасы топлива еще высоко над поверхностью. Более двух миллиардов секунд не конструировали в Небесной системе кораблей, пригодных для торможения об атмосферу планеты — после войны потребность в таких судах отпала. До сегодняшнего дня. Не существовало и ЭЯРД, способных осуществить такой маневр с торможением для посадки на планету. Поэтому их корабль стачали наспех, из того, что было под рукой, и оснастили оборудованием, собранным также второпях, за каких–то две мегасекунды самое большее.

Хаим считывал показания датчиков высоты и скорости по приборам, которые никогда не калибровались для измерений с секундной точностью, а кораблик выдавал шестьсот метров за секунду. Он потеющими руками хватался за приборную доску, сражался с собственным внезапно увеличившимся, непривычным весом. Митили опускала их, ориентируясь на сигнал радиомаяка, от обзорного экрана толку не было никакого — мешали пламенеющее сияние ракетных двигателей и острый угол спуска. Каждый раз, когда их отклоняло или вовсе сметало с предпочтительной траектории устрашающим противовесом незримой атмосферной турбулентности, Митили испускала сдавленный вздох или хриплое ругательство.

На высоте тысячи метров над планетой она дала финальный импульс. Хаим заговорил громче, чтобы заглушить рычание ракет:

— Шестьсот метров, двадцать метров в секунду. Пятьсот метров… — Тяга еще выросла. — Четыреста метров, восемнадцать метров в секунду. Триста метров… Двести… Сто метров, десять метров в секунду…

Митили снова дала тягу, и тут же скорость спуска стабилизировалась.

— Пятьдесят метров, десять метров в секунду. Сорок метров… Тридцать… Двадцать метров… Митили, мы…

Она вывела двигатели на полную, и ускорение в десять метров за секунду в квадрате вдавило Хаима в кресло. Обзорный экран был слеп от пыли. Корабль дернулся, шум поглотил слова, вибрация заставила зубы истошно застучать.

— …слишком быстро!

Столкновение — в некотором смысле кульминация навыворот — встряхнуло его. Митили отключила двигатели, и спустя несколько секунд воцарилась тишина. Он поморгал, вглядываясь в экран, где продолжали кружиться серые вихри, поёрзал в кресле, ощущая непривычно сильную хватку гравитации.

— Мои поздравления… — он рассмеялся и тем сбил себе дыхание. — Это… планета… а я… за все время спуска… ни единого снимка!

Опа обмякла в кресле и торжествующе рассмеялась вместе с ним.

— Если б ты снимал вместо того, чтобы мне помогать как штурман, нам бы сейчас беспокоиться было не о чем.

Он покачал головой.

— Как… благородно с твоей…

И попытался передать ей прикосновение глазами. Она встретила его взор, продолжая улыбаться.

* * *

— Это мне кажется или тут и вправду стало холодновато? — Д'Артаньян смотрел, как застывает влага его дыхания следом за сказанными словами. Скафандр его тяготил, движения получались неуклюжими, как в свинцовом фартуке. Позади раздраженно пыхтел Сиаманг.

— Это тебе не кажется; атмосфера похожа на воду в том отношении, что отнимает тепло у корпуса. — Митили массировала руки и глядела на экран. — Инженеры Сиамангов нечто в этом роде и предсказывали.

Хаим увидел купол заброшенной экспериментальной станции — почти в километре от места посадки через приполярную равнину; несколько ближе громоздилась неуклюжая глыба старательского корабля. Нам обоим повезло справиться с посадкой лучше ожидаемого. А там, у невероятно далекого горизонта, что–то вроде запыленного сугроба с широкими неглубокими кратерами: южная полярная шапка Второй планеты. Он задумался о неисчислимых природных ресурсах этого мира, но тут же вспомнил, что все они сложены на дне гравитационного колодца.

— Рыжий, давай. Камеру тащи и ластами шевели. Мы ведь за этим и прибыли, верно? — Голос Сиаманга выражал нетерпеливый оптимизм. Хаиму полегчало; хотелось верить, что деловые переговоры в исполнении Сиаманга на камеру будут выглядеть лучше его частной жизни.

— Иду, начальник. А вы? — Он оглянулся на Мигили. — Выход на поверхность — дело нерядовое, и…

Она кивнула.

— Знаю. Но мне нужно остаться здесь, на корабле; он не очень–то приспособлен к воздействию атмосферы. Придется искусственно поддерживать рубку при достаточно высокой температуре, чтобы оборудование не замерзло, а из баков не вытекло слишком много топлива. Кроме того, — добавила она тише, — я не хочу иметь касательства к деловым переговорам.

— Гм, ну ладно. Когда вернемся, покажу тебе свои домашние видео, идет?

Он нахлобучил шлем скафандра на голову, застегнул и прицепил камеру. Его аж согнуло под неожиданной тяжестью. Гравитация Второй планеты была колоссальна, раз в сто выше нормальной. Он внезапно пожалел, что не принял предложение корпоративных снабженцев и отказался от легкой довоенной камеры, оставшись верен излюбленной.

— Рыжий, шевелись!

Он последовал за Сиамангом в шахту, по ненадежным перекладинам лестницы. Атмосферное давление не позволяло скафандру раздуваться, стискивало его ледяной хваткой.

— Блин!

Сиаманга качнуло, будто под невидимым ударом. Ветер, понял д'Артаньян, и его самого тоже отбросило на корпус корабля. Шлем лязгнул металлом о металл. Когда они садились, приповерхностные слои атмосферы были спокойны, но теперь поднимался ветер, взметая полупрозрачные занавеси серовато–синей пыли. Между порывами он ухитрился различить вдали фигурку, движущуюся к ним от купола.

Они с трудом пересекли узкий плоскодонный кратер, выжженный корабельными двигателями при посадке, и выбрались на равнину, заметенную тонким слоем пыли.

— Вот теперь мы точно зачушились, — прокомментировал д'Артаньян веселей, чем чувствовал себя. Пыль скреблась по забралу его шлема, словно наждачная бумага; он начал попеременно потеть и дрожать. Сиаманг не ответил: наследнику явно было трудно передвигаться, лицо его приобрело мрачное, с трудом понятное за стеклом выражение. Д'Артаньян посмотрел в небо: чужое, ультрамариновое, подсвеченное огромной солнечной шпинелью. Ему явилась мысль о сапфире, единственной виденной в жизни вещи сопоставимой чистоты цвета. Стоило бы им назвать эту планету Голубой, а не Второй. Голубой Преисподней. Он снова опустил глаза. Купол, стоявший на серо–синей равнине, не слишком увеличился в размерах, но фигура в скафандре, двигавшаяся им навстречу, выросла, удостоверяя, что они идут в нужном направлении. Он позволил камере соскользнуть с затекшего плеча и закрутил ремень вокруг немеющей руки в перчатке.

— Совершенно фантастическое зрелище, бальзам для глаз! — Незнакомец заговорил через динамики своего скафандра. Отщепенец, старатель, единственный участник приветственной процессии. Человек протянул к ним руки, по очереди ухватил и крепко пожал, одновременно кланяясь. Хаим завистливо отметил, как легко и непринужденно он движется.

— Наши глаза в бальзаме не нуждаются, — сказал Сиаманг, от чьего радушия и следа не осталось. — Нам бы убраться под крышу из этой гребаной атмосферы.

— Да, конечно. Позвольте, я помогу вам? — Человек потянулся к камере д'Артаньяна.

Хаим вспомнил о своем долге и жестом отклонил предложение.

— Нет, спасибо. Я журналист… кстати, позвольте снимок сделать… — Он сместился в сторону, вскинул камеру, включил ее, навел фокус и нажал кнопку, чуть не упав с ног от волнения. Исторический момент, героическое спасение, фантастическая сцена — хорош был бы оператор, который в этот миг полетит кубарем. Они двинулись дальше, миновали брошенный старателем корабль. Раздался голос Сиаманга:

— А щелкни–ка это, Рыжий.

— Слушаюсь, начальник.

Он дал увеличение: на корпусе было начертано имя и оттиснут силуэт насекомого.

— Пчелка Эссо?[2] — недоверчиво хмыкнул он. Тут же засмеялись и другие, один с удовлетворением, другой с неприкрытым изумлением.

Д'Артаньян обернулся и взглянул в лицо старателя, остававшееся в тени.

— Я так понимаю, вы не кто иной, как Квайме Секка–Олефин?

Он припоминал подробности того выпуска новостей: старатель, которого они встретили, был наследником целого состояния, однако его корпорация погибла в ходе Гражданской. Секка–Олефин, сокращенно СО или Эссо. А это их секретная экспериментальная станция, восходящая к довоенному периоду.

— Да, и я чертовски рад вас видеть! — Старатель снова рассмеялся. — Боже, счастье–то какое!

— Мы тоже рады, — подхватил Сиаманг, — рады стараться не только ради вашего спасения, но и ради перспектив всего человечества.

Наконец они достигли приземистого купола станции. Д'Артаньян заснял величественный вид здания на фоне ветреной пыльно–снежной пустыни, стараясь, чтобы на звуковую дорожку не попадал стук его зубов. Тяжело дыша, он поплелся ко входу — записать прибытие в темный уют убежища. От входа круто вниз уходила лестница; он понял, что большая часть здания размещена под землей, наверняка затем, чтобы поддерживать в помещениях равномерную температуру. Одна из стен была покрыта какими–то странными бороздками. Он медленно попятился к ней, снимая, как двое других входят в зал, и вдруг Секка–Олефин в видоискателе метнулся к нему.

— Смотрите, куда!.. — загремел голос Олефина в его шлеме. Перчатка Олефина схватила его за руку, по сорвалась, и ноги д'Артаньяна ощутили пустоту. Воздух увлек его вниз. Он пересчитал ступени лестницы, ойкнув от изумления. Камера свалилась ему на живот. Д'Артаньян лежал без сил, набив себе основательных синяков при падении. Без труда наблюдая звезды в сумраке пещеры, он ловил ртом воздух. Спустились двое других, каким–то образом умудрившись не наступить на него. Сняли камеру с живота и помогли подняться.

— Рыжий, с тобой все в порядке?

— Вы разве не видели, что тут лестница?..

— Лестница? — промямлил он. — Что вы имеете в… ай! — Правый голеностоп согнулся под тяжестью малой доли массы тела, боль разрядом проскочила вверх по ноге и позвоночнику. — Моя нога… — Он прижался спиной к стене коридора, балансируя на одной ноге. — Болит адски.

— А тут местечко адское, — с отвращением пробормотал Сиаманг. — Камера–то как?

Он вложил камеру в руки д'Артаньяна. Д'Артаньян снова потерял равновесие, Олефину пришлось дернуться вперед и поймать его. Д'Артаньян отряхнул герметичный чехол, оглядел его, перевернул, посмотрел в объектив. Грудь ныла. Он воткнул на место коннектор микрофона.

— Все в порядке, мне кажется… Наверняка при падении получился отличный снимок потолка. — Рассеченная губа кровила. — Эта хреновина будто специально на меня свалилась.

— Хорошо, что она крепче тебя, — заметил Сиаманг, — иначе работы бы ты уже лишился, Рыжий.

Д'Артаньян слабо рассмеялся. Обвел взглядом коридор и вдруг пристыженно осознал предназначение бороздчатой стены: это были ступени, ряд выступов, предназначенных для компенсации импульса при спуске в условиях высокой силы тяжести. Час от часу не легче, так облажаться. Он скорчил гримасу. Старатель подставил ему свое плечо, и трое поплелись в главный зал.

* * *

— Как насчет того, чтобы обмыть нашу встречу? Я уже привык пить в одиночестве, а тут вдруг… — Олефин выцепил бутылку из груды хлама в комнатушке, служившей ему домом последние десять мегасекунд. Д'Артаньян заметил и другие бутылки, в основном пустые.

— Отличная мысль. Мне тоже бы не помешал антифриз. Тут смертельно холодно. Насколько низко падает температура на планете, кстати говоря? По ощущениям, до нуля кельвинов… — Сиаманг растирал пальцы, пытаясь восстановить кровообращение. По настоянию Олефина они сняли скафандры. В других обстоятельствах имело бы смысл посетовать, что в помещении очень холодно.

— Нет… нет, всего лишь до двухсот тридцати кельвинов, и то после заката. Конечно, без поправки на ветер, — добавил Олефин с ухмылкой.

Д'Артаньян сидел на незастеленой койке, подняв ноги, и чувствовал, как распухает голеностоп в ботинке. Олефин обернулся и с вопросительной усмешкой посмотрел на него. У старателя были зеленые глаза с карими пятнышками и тяжелые, как горные хребты, кустистые брови. Волосы косматые, нестриженные, редеющие и серебрящиеся на висках — от этого возникали неожиданные светлые пятна на коричневой коже. Полноправный наследник старых богачей… интересно, эти люди вообще существовали в реальности? Д'Артаньян помотал головой.

— Нет, спасибо. Я трезвенник.

Сиаманга это заявление явно удивило.

— А в медицинских целях? — не отступал Олефин, жестикулируя бутылью.

— Именно поэтому и трезвенник. — Он опять помотал головой, придав лицу выражение искренней скорби. — Я не могу пить. Язва.

Он утер кровь с рассеченной губы.

Удивление Сиаманга прорвалось хохотом.

— Язва? А тебе–то с какой стати психовать, Рыжий?

Д'Артаньян вздохнул.

— Я переживаю, что бесплатная выпивка мимо проходит. Она бы мне ой как пригодилась.

Олефин разлил водку в полусферические бокалы. Поверхность жидкости оставалась неподвижна и вверх по стенкам не уползала. Д'Артаньян полез за камерой, гоня приступ жалости к самому себе.

— Вы явно счастливчик, демарх Секка–Олефин, раз обнаружили здесь столько неповрежденного оборудования. Похоже, все системы жизнеобеспечения работают нормально. Это и спасло вам жизнь, не так ли? А что произошло с учеными, работавшими здесь до войны?

После мегасекунд принужденного молчания он почти наслаждался своим шансом.

Олефин подался вперед на стуле; казалось, ему также доставляет наслаждение звук собственного голоса.

— О да, мне невероятно повезло! На борту Пчелки Эссо я бы окочурился как пить дать. А со станцией в Гражданскую ничего серьезного не случилось, ведь никто, кроме Эссо, не знал о ее существовании. После войны же ни у кого не было возможности сюда добраться… Судя по всему, расквартированные на станции исследователи умерли от голода.

Д'Артаньян сглотнул слюну. Боже, публика будет в полном экстазе.

— Но… гм… как насчет ценных находок, которые вы сделали? Разве не означает это, что гибель ученых не была напрасна? Открытия помогут живущим…

— Да, да! И так, как я даже не рассчитывал. — В голосе Олефина появилась нотка сдерживаемого фанатизма. — Знаете ли вы, что…

Сиаманг нетерпеливо поёрзал и поставил бокал на столик.

— Демарх Секка–Олефин, Рыжий, если вам это не покажется грубым… — в его голосе не было издевки, — я попросил бы отложить интервью до обсуждения более актуальных вопросов.

— Да, разумеется… — прервался Олефин, которого вдруг словно бы порадовало вмешательство. — Помогу, чем смогу, учитывая сделанное вами для меня.

Д'Артаньян повернул камеру к Сиамангу, и тот принял официальную позу.

— Разумеется, самым важным из этих вопросов, основным поводом для моего путешествия за четыреста миллионов километров, стала…

Жажда наживы, подумал д'Артаньян.

— …потребность вытащить вас с этой адски унылой планетки. — Он извлек из тонкой папки, которую прихватил с собой, что–то запечатанное в пеноматериал. — Это запчасть вместе с инструкциями. Замена компонента, пострадавшего в ходе посадки вашего корабля на Вторую планету.

Олефин просиял, как ребенок, получивший подарок на день рождения, но д'Артаньян заметил, что в орехово–зеленых глазах его сверкнул темный проблеск более мрачного юмора.

— Оттого что в кузнице не было чипа! Подумайте, сколько времени и денег я вложил, совершенствуя Пчелку Эссо и ее ЭЯРД, способный утащить за собой половину этой планеты, отшлифовал ее дизайн до блеска — и все это пропало втуне только потому, что один–единственный электронный модуль разместили снаружи, а не внутри, как полагалось бы… Спасибо, демарх Сиаманг. Не знаю, как вас и отблагодарить, но постараюсь. — Он встал и потянулся к Сиамангу, сердечно потряс его руку и снова сел. Налил себе новую порцию водки, воздел бокал в молчаливом салюте, осушил и поставил обратно.

— О, вы вполне можете нас отблагодарить, в известном смысле… — Сиаманг помедлил, обезоруживающе элегантный и вежливый. — Если предоставите «Сиамангу и сыновьям» право провести первую ночь с программами, которые вы, по собственным заверениям, здесь обнаружили.

Олефин быстрым, едва уловимым движением склонил голову, но на кивок согласия это мало походило.

Сиаманг не обратил внимания:

— Как вам, вне всякого сомнения, известно, ваша находка будет неоценимо полезна для наших перегонных…

— И не только ваших, — перебил Олефин с неожиданной непринужденностью. — Демарх Сиаманг, я намеревался по возвращении в Демархию выставить свою находку на публичные торги, а вам, или тем, кто явился бы мне на выручку вместо вас, предложить существенный процент от суммы, за которую она уйдет.

Лицо Сиаманга едва ощутимо напряглось.

— А мы, демарх Секка–Олефин, имели в виду что–то вроде выкупа за фиксированную сумму. Остальные ваши находки нас не интересуют, можете торговать ими, сколько душа пожелает. Но для нас — само собой — крайне важно, чтобы именно «Сиамангу и сыновьям» достались эти программы.

Публичный же аукцион вам этого не гарантирует, подумал д'Артаньян, пряча усмешку за камерой. И вдруг понял, почему «Сиаманг и сыновья» так настаивали на отредактированном сюжете вместо прямой трансляции: детали деловых переговоров не предназначаются для общего просмотра.

— Сиаманг, я понимаю, чем вы руководствуетесь. Я сам выходец из семьи владельцев перегонных заводов. Но меня снедает подозрение, что такая договоренность с одной–единственной фирмой, монополистичная по природе своей, расходится с демархическими традициями свободного предпринимательства. К тому же, если откровенно, у меня свои планы, как распорядиться выручкой, и я намерен сторговать свои находки по максимальной цене. Программы, безусловно, составляют наиболее ценную часть клада.

— Ясно. — Глаза Сиаманга метнулись к запчасти, которую Олефин баюкал на коленях. Хаим без труда догадался, о чем он сейчас сожалеет. — Гм, что же, если вы не против, я отправлюсь в приятную прогулку обратно к нашему кораблю, чтобы еще раз связаться по радио с главным офисом компании и обсудить очерченную вами позицию по этим сокровищам. — Он улыбнулся солнечной улыбкой, но в голосе его проступил холодок. — Возможно, мне разрешат проявить большую гибкость в переговорах. — Он поклонился.

Хаим встал, подгоняемый неясным чувством беспокойства, но тут же сел, когда Сиаманг, застегивая скафандр, оглянулся на него:

— Рыжий, останься здесь. Заканчивай интервью. Ты меня только тормозить будешь. Я не хотел бы проводить на здешнем открытом воздухе больше времени, чем необходимо.

Он еще раз вежливо поклонился Секке–Олефину и покинул помещение.

Д'Артаньян прислушивался к неуклюжему шарканью ног наверху и чертыхался про себя от боли и фрустрации. Рефлекторным защитным движением он вскинул камеру, словно хамелеонский костюм накинул. Через видоискатель было заметно, как Олефин качает головой, поднимает руку и наливает себе еще выпивки. Хаим опустил камеру, несколько раздраженный, но порадовался, что старатель не стал допивать до дна эту порцию, в отличие от предыдущих. Времени для интервью полно. Учитывая задержку на время передачи–приема сигналов, Сиаманга еще килосекунды три ожидать не приходится.

Олефин усмехнулся.

— Слегка развязывает язык и упрощает жизнь, насколько возможно; а еще разжижает мозги, так что гам ад кромешный… Пытаюсь соблюдать баланс. Падение оказалось тяжелей, чем вы делаете вид, гм? Болит где–нибудь?.. Может, я ваш голеностоп посмотрю?

Он поднялся.

Д'Артаньян откинулся к холодной стене и позволил себе смешок.

— Вы лучше спросите, где у меня не болит! Я весь синий, зеленый и черный под одеждой… Спасибо, спасибо, но вам сначала придется разрезать мой ботинок, а запасного у меня нет. Неважно. Вскоре мы вернемся к нормальной силе тяжести, и мои проблемы закончатся. Просто нужно работу довершить, и… — Он поморщился от прикосновения пальцев Олефина к голеностопу.

— Работа превыше всего, э? Значит, вы человек корпорации… — Олефин постучал кулаком по подошве его ботинка. — Человек Сиаманга?

— Я… надеюсь им стать, — пробормотал д'Артаньян сквозь сжатые зубы. — Поэтому, когда мне приказывают прыгнуть, я не спрашиваю, куда и зачем. Я просто уточняю, достаточно ли тут высоко.

— В ближайшее время вам ниоткуда и ни для кого прыгать не доведется. У вас растяжение, а то и перелом. — Зеленовато–карие глаза насмешливо–удивленно изучали его. Он задумался, что именно так позабавило Олефина. Старатель вернулся к пыльной полке и снял с нее бокал. — Вряд ли я мог бы сейчас вернуться к работе на дядю. Наверное, сказывается мое детство в неге и богатстве…

— Для этого не нужно богатство, уж поверьте.

Д'Артаньян оперся на локоть, койка скрипнула.

Олефин посмотрел на него, вскинув кустистые брови.

Д'Артаньян автоматически улыбнулся.

— Мой отец был старателем, бедным как церковная мышь… до последнего дня своей жизни, когда он наконец наткнулся на что–то стоящее. По крайней мере, он утверждал это.

Установить эмоциональный контакт с субъектом — залог хорошего интервью.

— Да? А как его звали? — На лице Олефина возник обнадеживающий интерес.

— Д'Артаньян. Гамаль д'Артаньян.

— Угу, знавал я его. — Олефин кивнул своим мыслям и водке. — Не знал, однако, что у него есть сын. Мы с ним от силы четыре–пять раз пересекались.

— Как и мы с ним. Но он брал меня с собой. Не взял в тот последний полет.

— Да, все правильно… я припоминаю тот несчастный случай. Мне ужасно жаль.

Хаим переместил свой вес по койке.

— Считается, что это был несчастный случай.

Олефин откинулся на стуле и осторожно уточнил:

— Вы так не думаете?

Он пожал плечами.

— Мой отец долго работал старателем. Он был чересчур опытен для такой тупой ошибки. И кажется слишком уж удачным совпадением, что люди корпорации как раз в это время оказались там, чтобы истребовать его находку за долги.

— Но кто–то же должен был… — покачал головой Секка–Олефин. — Я понимаю, у вас работа такая, что вы с недоверием относитесь к корпоративной политике. Но не до такой же степени. Если бы вдруг что выплыло, это конец всем причастным. Возможно, у него бортовая аппаратура заглючила. Несчастные случаи происходят, люди ошибаются… космос второго шанса не дает.

Д'Артаньян кивнул, не глядя на него.

— Может. Может, так и было. Надо полагать, если кто и знает правду, то это вы. Вы за обе команды успели сыграть. А он ту гребаную кучу хлама, именуемую кораблем, иногда скреплял замерзшей слюной.

Олефин без всякого выражения потягивал остаток выпивки.

— Что побудило вас оставить старательство и податься в журналисты?

Д'Артаньян вдруг растерялся, кто кого интервьюирует.

— Старательство… Возможно, я не понимал, что теряю, пока не бросил.

— Но ведь еще не поздно.

Он не был уверен, вопрос это или суждение моралиста.

— Не в том случае, если я проявлю себя на этом задании.

Олефин кивнул каким–то своим мыслям.

— А как бы вам понравилась другая работа?..

Хаим сел на койке, не скрывая интереса.

— Какая? Старательство?

— Рекламная кампания в средствах массовой информации.

Д'Артаньян снова обмяк, испытывая странное разочарование.

— Это… чертовски приятно слышать от незнакомца, но вы уверены?.. Какая именно кампания? Что вы намерены продавать?

— Вторую планету.

Д'Артаньян снова выпрямился на койке.

— Что-о?

— Колонизацию Второй планеты силами Демархии.

Иисусе–Аллах, кажется, меня хочет нанять маньяк. И богатый маньяк…

Он потянулся за камерой.

По крайней мере, скучно не будет.

— Пока не надо, — покачал головой Олефин. — Я наговорю все, что вам понадобится для сюжета, но лишь после вашего согласия. Сперва выслушайте меня, а потом уж беритесь судить, безумец ли я.

Хаим послушно улыбнулся.

— Как вам будет угодно.

Он повозился с объективом и отложил его на прежнее место, незаметно нажав при этом кнопку активации. В левом ухе прозвучал еле слышный даже для самого д'Артаньяна сигнал — экстремально высокочастотный. Он полагал, что у Олефина слух недостаточно тонкий, чтобы различить его.

Хороший интервьюер даже из предложения конкурентов достойный сюжет сварганит. Два в одном.

— Ну ладно. Вы уж потрудитесь разъяснить, какой, блин, смысл обустраивать колонию в такой дыре, как эта адская Вторая?

Он откинулся на койке, массируя руками больную ногу.

Олефин засмеялся совсем трезвым смехом.

— Как вы думаете, сколько мегасекунд осталось Небесному Поясу?

Д'Артаньян непонимающе посмотрел на него.

— До чего?

— До полного коллапса цивилизации. Тогда мы присоединимся к сотне миллионов жертв Гражданской войны.

Д'Артаньяну вспомнился город Мекка, рукотворная жеода в толще скалы, и его башни, переливающиеся всевозможными оттенками драгоценных камней подобно сталагмитам. Он попытался вообразить его обителью мертвых и не сумел.

— Не знаю, как там в Небесном Поясе поживают падальщики, но не вижу никакой причины Демархии прекращать существование.

— Не видите?.. Да, возможно, не видите. Никто не видит. Не хочет мириться с неизбежностью смерти. И кто я такой, чтобы винить их?

— Все мы смертны.

— Но кто в это верит по–настоящему? Возможно, тут дело в том, что Эссо была уничтожена войной, что я выжимаю последние крохи из семейных капиталов. Быть может, поэтому я все вижу так четко: человечество здесь обречено, и конец его недалек. Если говорить об ошибках, которые совершают люди, то у нас у всех на совести огромная ошибка — Гражданская война. Еще одна ошибка, и Небеса примут нас навеки. Блаженны гребаные мертвые… Существование Пояса всецело определяется искусственными экосистемами. Все, что имеет жизненную важность, мы вынуждены перерабатывать или производить самостоятельно — воздух, воду, еду, вообще все. И, как любая другая экосистема, даже в большей мере, наша уязвима перед кризисами избыточной эксплуатации. В таком случае никто не продержится долго. У жителей Солнечного Пояса был запасной вариант: Земля. Если нужно, всегда можно вернуться туда, где все необходимое для жизни возникает само собой. Но к моменту колонизации Небесной системы такой потребности еще не возникало, поэтому они на нее и не закладывались. Когда Поясники древности колонизировали эту систему, им казалось, что здесь всего вдоволь — руд и самородных минералов, замерзших газов в окрестностях Диска и так далее. Они даже не задумались о том, как быть, если возможность перерабатывать их по какой–то причине отпадет. Именно это и произошло! Большая часть тяжелой промышленности в Небесах уничтожена войной. То, что уцелело, едва пригодно для возлагаемых на него задач, и у нас нет никаких шансов заменить или починить его. Блин, Кольцевики и сами едва держатся, а если им придет конец, откуда мы возьмем летучие вещества, а?.. Вы еще долго собираетесь задерживать дыхание?

Д'Артаньян неуверенно рассмеялся.

— Но… — Он хотел что–то возразить, но в голове было пусто, и пустота эта вдруг показалась ему видением будущего. — Но… Ну хорошо. Возможно, вы правы, и мы катимся по наклонной. Если мы ничего не можем сделать для спасения, то к чему вообще беспокоиться? Просто берем от жизни лучшее, пока удается.

— Но именно в этом и загвоздка! Мы кое–что можем сделать. Например, заложить колонию здесь, на Второй планете, в предчувствии времен, когда технология совсем откажет, и Демархии не по силам будет нас поддерживать.

— Не вижу смысла, — помотал головой д'Артаньян. — Выживать здесь не легче, чем в космосе. Даже в скафандре можно замерзнуть насмерть! Атмосфера высасывает из нас тепло жизни даже сейчас, когда солнце еще не зашло. А гравитация!

— Гравитация здесь не превышает четверти допустимой для человека. Что касается холода, то ваше оборудование попросту не предназначено для борьбы с ним, но адаптироваться несложно. Всего–тo теплоизоляцию улучшить. Тут не хуже, чем в некоторых регионах Древней Земли. Например, в Антарктиде. Там не теплее было, чем здесь, и снега столько же, но их это не беспокоило. Величайший актив человечества — приспособляемость! Если те грязееды на такое сподобились, то что уж про Поясников говорить. — Олефин оживленно жестикулировал, подчеркивая свои тезисы, глаза его светились изнутри огнем мечты, словно агаты. — Фактически, в рамках задуманной мною медиакампании эту планету предложим назвать Антарктикой. Возврат к природе, отказ от ограничений искусственной среды, жизнь, какой достоин человек!

— Не знаю… — снова отрицательно помотал головой д'Артаньян. — Вы уверены, что здесь не холоднее, чем на Земле? К тому же атмосфера все равно непригодна для дыхания.

— Да нет же, нет! Об этом в первую очередь и надлежит рассказать публике. В рамках одного из экспериментальных проектов мы изучали здешние атмосферные условия и выяснили, что атмосфера этой планеты значительно уплотнилась в сравнении с эпохой, когда систему только заселяли. Вероятно, иррегулярности орбиты вынуждают полярные шапки сейчас таять и высвобождать связанные газы. Атмосфера здесь сухая и тонкая против привычной нам, но ею можно дышать. Я знаю. Я пробовал.

— Как долго? — Д'Артаньяна внезапно пробила паника, от одной мысли о том, чтобы вдохнуть инопланетный воздух, его руки сами подскочили к горлу. — Да как такое вообще возможно? Откуда тут свободный кислород в таком количестве?

— Не знаю. Но он тут есть. Я проводил снаружи по две–три килосекунды за раз.

Д'Артаньян опустил голову и принялся полировать уже полированные от долгой носки ботинки.

— Надо думать, жить придется под землей, чтобы тепло не пропадало. Но мы это и так делаем. А солнечная энергия? Этот мир намного ближе к солнцу…

— Вот видите! — энергично закивал Олефин. — Вы начинаете понимать, какие возможности перед нами открываются. Вот он, ответ, который мы искали. Вы сделаете карьеру! За деньги от продажи клада мы профинансируем рекламную кампанию, которая всю Демархию в наших сторонников обратит. Что скажете, д'Артаньян?

Хаим прекратил чистить ботинки, но лица не поднял.

— Я бы хотел сначала обдумать сказанное вами, демарх Секка–Олефин. Мне все еще не удается увидеть за этим местом контуры райского сада Аллаха… Я вам дам ответ, прежде чем мы улетим, ладно?

Он понимал, что в действительности ищет ответа на вопрос, а этому ли стоит посвятить остаток дней своих… и есть ли у него выбор в принципе. Однако пустоту, созданную внутри описанием будущего по Олефину, заполняли возбуждение и понимание, что, продайся он Секке–Олефину, на самом деле ничем не пожертвует.

— Честный ответ, — улыбнулся Олефин с таким видом, словно предвидел его. — Думается, мои многочисленные родственнички–кровососы все как один проблемы с простатой заимеют, когда до них дойдет новость, что именно я намерен сделать с вырученными на торгах деньгами. Они не одобряли и того, как я тратил остатки фамильного состояния. Например, имени своему кораблю я не давал, это сделали за меня они… — Он рассмеялся собственной шутке. — А мой корабль–матка на орбите не просто так именуется Мать.

Д'Артаньян начал улыбаться, но тут раздались шаги в соседнем зале, и на лице Хаима снова возникла маска бесстрастия. Он спустил с койки ноющую ногу и аккуратно поставил ее на пол. Встал, испытав неожиданный страх при мысли о движении.

Олефин рядом наклонился, вытащил из–за койки длинный шест с Т–образным наконечником и передал его гостю. Д'Артаньян заметил, что концы шеста обмотаны тряпками.

— Возьмите мой костыль, — сказал Олефин. — Когда в первый раз сюда попал, тоже с той проклятой лестницы свалился в темноте.

На этот раз Хаим не скрывал начатой улыбки, ведь на пороге появился Сиаманг со шлемом скафандра под мышкой. Взгляд д'Артаньяна сместился от Олефина к Сиамангу. Он вдруг осознал, что уже принял решение, и поклонился.

Сиаманг ответил таким же поклоном, глаза его были непроницаемыми, демонстративно вежливыми.

— Надеюсь, что не побеспокоил вас попусту, демарх Секка–Олефин. Уверен, что теперь вы бы хотели поскорей заняться ремонтом своего судна и покинуть эту проклятую планетку. — Он потер руки о скафандр. — Пилот сообщает, что нам придется улететь еще до заката; заряд резервных батарей падает из–за необходимости поддерживать на корабле нормальную температуру. Но у меня для вас хорошие вести. Я получил разрешение вести переговоры с вами насчет этого программного обеспечения, как сочту нужным. — В глазах его на миг сверкнула льдистая искра. Д'Артаньян попытался разглядеть, расширены ли зрачки, и не смог.

— Отлично, — кивнул Олефин. — Может, обсудим тогда эти деловые вопросы?

— Я также на это рассчитываю. Но сперва, если вы не против, я бы хотел взглянуть на предмет торга.

У Олефина сделался слегка удивленный вид. Д'Артаньян задумался, а что, собственно, Сиаманг надеется выяснить по внешнему виду программных носителей.

Олефин пожал плечами.

Хорошо, демарх Сиаманг, если вы не против снова прогуляться в такую погодку. Они на борту Пчелки Эссо.

Сиаманг скорчил гримасу.

— Я этого и боялся. Но да, я бы хотел все же посмотреть на них.

* * *

Они пробирались к кораблю Олефина по меняющемуся ландшафту гранитно–серой пыли. Д'Артаньян остановился передохнуть, глядя на трап, поднимающийся вдоль корпуса твердотопливного модуля между выступавшими шасси. Мышцы его ныли от натуги, голеностоп посылал по коридорам нервной системы отчаянные вопли.

Сиаманг посмотрел ему в забрало скафандра сверху вниз.

— Рыжий, тебе туда ни за что не забраться.

Голос Сиаманга в аудиосистеме скафандра звучал на удивление спокойно, а язык у наследника почти не заплетался.

— Но не переживай, у тебя и так достаточно материала для фильма. Ограничься аудио. И подумай лучше о том, как будешь залезать на борт нашего собственного корабля.

С неожиданным участием Сиаманг потрепал его перчаткой по плечу. Д'Артаньян удивленно пронаблюдал, как двое взбираются по трапу и исчезают внутри.

Потом устроился на ступеньке трапа, возблагодарив небеса за то, что атмосферная хватка хоть немного ослабла. Солнце катилось к горизонту из зенита по ультрамариновой чаше небес. Он отметил, как нерушимая чистота сапфира высоко над головой кое–где замарывается чем–то похожим на ленточки белой ажурной ткани, и сообразил, что это облака. Он видел их снизу. Д'Артаньян вздрогнул. Интересно, когда напарники закончат разбираться с делами на борту? Успеет ли он до того времени замерзнуть насмерть? Двое продолжали осторожно переговариваться в его наушниках, и анестезирующее воздействие холода постепенно уносило д'Артаньяна в сон под этот бубнеж.

Внезапно он что было силы потряс головой и вскочил, разом придя в себя от болевой вспышки. Он осознал, что монотонные переговоры призраков в его шлеме перестали быть монотонными и лишились даже намека на вежливость. Сиаманг угрожал собеседнику:

— Олефин, это мое последнее предложение. Я советую вам принять его, или…

— Сиаманг, со мной ваши штучки не сработают. Я тут слишком долго…

Д'Артаньян услышал слабый далекий невнятный шум, затем крик и удар. Наконец вступил голос Сиаманга:

— Олефин? Олефин?

Хаим оцепенел от холода иного рода, но навел камеру на выходное отверстие шлюза и стал ждать.

Появился Сиаманг. Наследник тащил за собой обмякшее, недвижимое тело Олефина. Подойдя к выходу, Сиаманг отвесил Олефину пинка. Д'Артаньян отшатнулся; тело Олефина пролетело мимо него, как снаряд, и приземлилось в пыли, где и осталось лежать, скрюченное и безжизненное. У д’Артаньяна отнялся язык. Он продолжал снимать труп, спуск Сиаманга по трапу и смерть мечты.

Сиаманг подошел к нему, ступая по опаленной выхлопами пыли, и вырвал камеру из онемевших рук. Вытащил из слота кассету размером с ноготь и зашвырнул ее куда глаза глядят. Д’Артаньян увидел, как накопитель описывает изящную арку и приземляется где–то в неопределимом месте бескрайней голубовато–серой равнины. Его личное будущее, будущее человечества, последняя воля и завещание Секки–Олефина — все ушло навеки, все потеряно для людей.

— В любом случае, — заметил Сиаманг, — этот материал получился бы не слишком хорошего качества.

Он бросил камеру на землю и наступил ботинком на хрупкий объектив. Раздавил, поднял и вернул д’Артаньяну.

— Какая жалость. Твоя камера разбилась при том падении. Но мы не станем винить человека за подобный несчастный случай, если он проявит готовность к дальнейшему сотрудничеству. Могу ли я положиться на такую готовность, разумеется, при достойном вознаграждении?

Д'Артаньян с трудом выговорил:

— Он… он правда мертв?

А Олефин–то говорил, что корпорация не решится на убийство…

Сиаманг кивнул, рука его чуть заметно шевельнулась. Д'Артаньян увидел блеск металла. Сиаманг был вооружен дротикометом. Неотслеживаемый яд.

— Я же могу положиться на тебя, Рыжий? Мне бы не хотелось усложнять ситуацию.

— Я ваш человек, начальник, — прошептал д'Артаньян. — Душой и телом.

Если даже больше я в жизни ничего не сделаю, подумал он, то буду счастлив, когда отправлю тебя в ад.

— Я так и думал. Произошел несчастный случай. Бедняга упал. Он был чертовски хрупок и слаб. Слишком много времени провел в космосе. Я не собирался его убивать, честное слово. Но, впрочем, это и неважно, учитывая наши обстоятельства. Думаю, достаточно будет заявить, что, когда мы улетали, он был жив. Тело замерзнет здесь, и никто не сможет доказать, что он не упал с трапа уже после нашего отлета — если расследованием вообще кто–нибудь заморочится. Не составит труда выяснить, что он выпил лишнего.

— Да… кто–нибудь.

Поднимался ветер. Его порывы стегали тело д'Артаньяна, пыль шевелилась под ногами, выводя из равновесия.

— Я не сомневаюсь, что тебе по силам сконструировать правдоподобный отчет о нашем путешествии даже без этой записи. Ты опишешь, как благодарен нам был отважный старик, как успешно завершились наши деловые переговоры… — Сиаманг погладил пальцами пристегнутый к поясу скафандра металлический футляр. — Если поработаешь как следует, поработаешь на совесть, я очень достойно вознагражу тебя. — Д'Артаньян чувствовал на себе взгляд агрессора через стекло визора шлема Сиаманга и понимал больше, чем было высказано на словах. — Какое твое заветное желание, Рыжий? Возглавить наш отдел по связям с общественностью? Стать пилотом компании? А может, ты хочешь собственный корабль? Выбирай что хочешь, я исполню.

— Корабль, — пристыженно промямлил он. — Я хочу корабль.

Успешный предприниматель знает свою клиентуру, пронеслось в его голове.

— Заметано, — Сиаманг вежливо поклонился и протянул руку в перчатке. Хаим принял руку и пожал ее.

Одновременно Сиаманг ударом тяжелого ботинка приложился по его костылю и вывел из равновесия. Д'Артаньян упал на спину в пыли.

— Но помни свое место, Рыжий, и чтобы мне без дурацких идей.

Сиаманг развернулся и пошел через безжизненную равнину обратно к своему кораблю.

* * *

Д'Артаньян прополз через воздушный шлюз на животе и полежал, долгие секунды восстанавливая дыхание, прежде чем сумел подняться и накачать тамбур воздухом. Снял шлем, подобрал костыль и поплелся следом за Сиамангом в рубку. Образ Митили Фукинуки распускался хрупким цветком в пустыне его разума. Он придал лицу принужденно равнодушное выражение, понадеявшись, что это сработает и в тот миг, когда мысленная картинка совпадет с реальностью.

Она стояла у консоли, сложив руки на груди, и вполуха слушала гладкую ложь Сиаманга. Хаим втиснулся в тесную каюту. Она бросила на него взгляд. Сиаманг протянул:

— В общем, это все, да, Рыжий?

— Думаю, да, начальник. — Он кивнул, не вполне уверенный в своем ответе. Остановился и с трудом сохранил равновесие, опершись на костыль: ее взгляд был как пощечина.

— Боюсь, что это еще не все, демарх Сиаманг. — Митили оттолкнулась от консоли, встретив непроницаемый взгляд Сиаманга собственным, исполненным жаркой ненависти. В ее руке внезапно сверкнул ножик. — Речь идет об убийстве. — Она с наслаждением пронаблюдала, как трескается броня уверенности Сиаманга. — Мне не понравился ваш разговор с отцом, так что я позволила себе подслушивать через приемник вашего скафандра. Я все слышала. — Она бросила еще один взгляд на д'Артаньяна и отвернулась. — И я намерена об этом рассказать во всеуслышание, как только мы возвратимся в Демархию. Вам это так не пройдет.

— Никогда не позволяй себе недооценивать женщин, — кисло протянул Сиаманг, разминая пальцы. — Едва ли стоит оговаривать в явном виде, что, выдав меня, ты потеряешь работу, а если согласишься сотрудничать, то можешь рассчитывать на любую должность по своему выбору.

— Нет, не стоит, — ответила летчица. — Не все продаются.

— Ну, я на это и не рассчитывал. Фукинуки, тебе ведь доставило бы немалое удовольствие меня предать, гм? К сожалению, ты не учла другой старинной поговорки: никогда не позволяй себе недооценивать противника. Митили, ты уволена. И шанса заговорить ты не получишь.

Сиаманг выхватил дротикомет и вскинул его.

Она напряглась, но примирительно подняла руку.

— Ты меня не убьешь, идиот. Я твоя летчица. Без меня корабль никуда не полетит.

— Это не так. Как ты сама дала мне понять, Рыжий вполне квалифицированный пилот. Учитывая это, мы больше не нуждаемся в твоих услугах. Ты своими руками себя списала в расход. Митили, бросай нож. — Рука его застыла. — Бросай. Или я тебя на месте убью.

Ее пальцы медленно разошлись, нож лязгнул о пол. Сиаманг подобрал его.

Д'Артаньян сдавленно чертыхнулся.

— Но, начальник, у меня квалификация не та, чтобы управлять такими…

— Корабль есть корабль, — нахмурился Сиаманг. — Ты справишься.

— Хаим! — умоляюще развернулась к нему девушка. — Помоги! Он не убьет нас обоих, пока не доберется до Демархии! Вместе мы можем его остановить. Не позволяй ему выйти сухим из…

— Если понадобится, я убью вас обоих и поведу корабль сам.

В глазах Сиаманга была смерть. Д'Артаньян посмотрел в четко различимые расширенные зрачки и поверил ему.

— Он блефует, — сказала Митили.

Хаим перехватил ее умоляющий взор.

— Митили, ради Бога, измени свое решение. Скажи, что будешь молчать. Соглашайся. Оно того не стоит. Оно не стоит твоей жизни.

Она отвернулась, глухая и слепая к его мольбам.

— Рыжий, не сотрясай воздух попусту. Я ей все равно не доверяю. Она слишком целеустремленная. Она слишком меня ненавидит. Она ни за что не передумает. Она только и выжидала подобного шанса — ты на нее глянь. — В голосе Сиаманга прозвучала ярость. — Не–ет. Я предложил бы попросту вышнырнуть ее из корабля на полпути отсюда к Демархии. Пускай пешкодралом домой добирается. А тем временем… — он внезапно скользнул к ней, — мы немного повеселимся.

Он перекрыл ей пути к отступлению, отбросил спиной на консоль и рванул застежки комбинезона.

— Нет! — крикнул д'Артаньян.

Сиаманг развернулся, не переставая прижимать к консоли сопротивляющуюся летчицу. Д'Артаньян увидел ее лицо, искаженное ненавистью и новым, неожиданным чувством — ужасом. Увидел блестящую золотистую кожу. Сиаманг оттянул ее от консоли, выкрутил руку за спину.

— Ладно, Рыжий, если сам хочешь сливки снять, я не против. Она и без того была к тебе неравнодушна, м-м?

Он толкнул девушку через рубку к д'Артаньяну.

Хаим поймал ее, уронив костыль, и завозился, чтобы удержать равновесие.

— Митили…

Она плюнула ему в лицо и поспешно застегнула комбинезон. Сиаманг расхохотался.

Хаим с прорвавшимся гневом бросил:

— Забудь. Меня это не интересует.

— Не нужно мне твоего снисхождения, журналюга!

Она была как трут, готовый вспыхнуть от искры огнива. Ненависть Митили опаляла.

Он отпустил ее, вытер лицо и огрызнулся:

— Я не испытываю к тебе снисхождения, поверь.

Но, если будет на то воля Божья, я постараюсь спасти тебе жизнь. А заодно и себе.

Он перевел взгляд на Сиаманга, наклонился, подбирая костыль, и его вдруг осенило.

— У меня идея получше появилась. Солнце садится. Она либо задохнется снаружи, либо замерзнет. А мы проследим, как она умирает, для пущей уверенности. Трагический несчастный случай, что поделать.

Он чувствовал ее бессильную ярость. Желудок свело острым приступом жаркой колющей боли.

Сиаманг ухмыльнулся, оценивая открывшиеся возможности.

— Ага, мне нравится… Хорошо, Рыжий, сделаем по–твоему. Но я не вижу причин, почему бы мне до этого времени не позабавиться с малышкой Фукинуки…

Он потянулся расстегнуть куртку.

— Есть причина.

— Какая? — взглянул на него Сиаманг.

— Поздно уже. Бортовые батареи разряжаются. К тому же ветер усилился. Если нужно, чтобы мы отсюда улетели без проблем, то ждать больше нельзя. Разве недостаточное удовольствие вы получите, глядя, как она там умирает?!..

Д'Артаньян заговорил громче, чем намеревался.

Сиаманг снова ухмыльнулся, но медленней.

— Ладно, Рыжий, твоя взяла… Митили, лезь в скафандр, пока я не передумал.

Она молча прошла мимо д'Артаньяна, цепляясь за обрывки своего достоинства. Он смотрел, как Митили облачается в скафандр. Ей это нелегко давалось, мешали нервы и сила тяжести. Хаиму хотелось ей помочь, но он остался стоять неподвижно, словно каменная статуя.

Опа в последний раз обернулась, взяв шлем под мышку, и посмотрела на них.

— Ну ладно, — пробормотала она чуть слышно. — Я готова…

Сиаманг пересек каюту и потянулся к рычагу, управлявшему воздушным шлюзом, у нее за спиной. Она вздрогнула от его прикосновения. Д'Артаньян наблюдал, как он блокирует поток кислорода, напрягшись всем телом, чтобы передвинуть рычаг.

— Теперь надевай шлем.

Она глубоко вздохнула и надела шлем. Сиаманг затянул крепления и толкнул девушку к тамбуру.

Она шагнула внутрь, двигаясь неловко, словно поломанная кукла.

— Рыжий, твой выход, — жестом пригласил Сиаманг.

Д'Артаньян болезненно поплелся к панели управления шлюзом, считая в уме остававшиеся секунды. Он едва различал ее лицо по ту сторону, но видел, что она смотрит на него, а губы безмолвно шевелятся: Будь ты проклят, проклят, проклят! Ему показалось, что у нее на глазах выступают слезы, но он не был уверен.

Он кивнул ей и прошептал:

— Пока, девчонка–скаут. Удачи тебе.

Рука его дрожала, когда он потянулся отпирать воздушный шлюз.

Вместе с Сиамангом он пошел к панели управления и стал наблюдать за происходящим на обзорном экране. Шли секунды, откачивался шлюз. Внезапно на экране появилась Митили. Споткнулась под порывами ветра… упала, поднялась, снова упала, попытавшись было пуститься бежать в направлении купола, к слишком далекому укрытию. Изменчивая гранитно–голубая пыль проскальзывала у нее под ногами, она снова поднялась, снова упала и снова попыталась подняться, но неудачно. Наконец он увидел, как она в последний раз пытается разблокировать покрытую изморозью кремальеру… и сбрасывает шлем. Она вскинула голову — на таком расстоянии лица не было заметно. В его собственные истерзанные легкие с трудом заполз вдох. Она опять потянулась за шлемом, засучила конечностями… повалилась в пыли и осталась лежать там, неподвижная, свернувшись в позе эмбриона.

Д'Артаньян позволил себе перевести взгляд на Сиаманга и тут же отвел. Ему стало тошно. Он обмяк в пилотском кресле, цепляясь за пристежные ремни. Сиаманг отвернулся от экрана. Непристойное наслаждение на его лице сменилось сдерживаемым отвращением.

— Давай, убираемся с этого кладбища.

Он пошел мимо Хаима к своему противоперегрузочному креслу, но на полпути оглянулся.

— Кстати, на сей раз убийство было совершено по предварительному умыслу, и убийцей стал ты, Рыжий. Держи это на уме.

Д'Артаньян не отвечал. Он глядел на экран. Потом опустил голову и уставился на пустое кресло рядом.

* * *

Он успешно вывел корабль за пределы атмосферы. Подниматься с поверхности планеты оказалось намного легче, нежели спускаться туда. Подвел облегченный посадочный модуль к основному кораблю и наконец состыковался с его вытянутыми, как паучьи лапы, захватами. Все это время он слышал призрачный голос отца — тот направлял, наставлял, указывал… и д'Артаньян испытывал определенную уверенность, что после всего, виденного на планете внизу, он просто не может совершить ошибки.

Снова перейдя на борт корабля–матки, он поднялся по ярусам в рубку и обнаружил, что координаты полета уже заданы компьютеру. Механически стартовал с орбиты, едва осознавая, что делает. Отвернулся от консоли выслушать поздравления Сиаманга; тот, казалось, был искренен. Д'Артаньян молча протолкался мимо него и нырнул в шахту. Спустился по металлическим кольцам трапа к каюте Митили Фукинуки, полез было ниже, но затем, влекомый внезапным импульсом мазохизма, остановился, отпер дверь и пролетел внутрь. Закрылся, пробрался к койке, снял куртку и рубашку, стянул один ботинок. С трудом, преодолевая болевые вспышки в ноющем теле, забрался в спальный мешок, устроился как мог уютно и пробормотал:

— Спокойной ночи, девчонка–скаут.

И наконец, слава Богу, заснул.

Проснувшись, он ощутил, что щека на ощупь горячая, а голеностоп в ботинке распух и пышет теплом. Он сполз на камбуз, принудил себя поесть, нашел антибиотики и бездумно заглотал пригоршню таблеток. Потом вернулся в каюту, заперся и снова заснул.

Этот цикл повторился еще четырежды. Он избегал встреч с Сиамангом, пока лихорадка не спала, а потом вспомнил, что нужно бы проверить курс корабля. Он внес некоторые поправки и долгие секунды просидел перед экраном, ища во мраке что–то недостижимое. Попробовал радио, и статика помех оглушила его. Он сообразил, что за время его беспамятства Сиаманг каким–то образом испортил антенну дальней связи. До возвращения в Демархию шансов выйти на радиоконтакт не будет. Д'Артаньян сверился с хронометром: миновало менее половины мегасекунды полета. Даже учитывая, что баки с топливом теперь тащить на себе нет нужды… остается более трех мегасекунд.

— Как мы продвигаемся?

Он развернулся и увидел Сиаманга.

— Насколько я могу судить, все в порядке.

Он удивился испугу, какой испытал, услышав собственный голос.

— А как твоя совесть?

Д'Артаньян издал нервический хохоток.

— Что еще за совесть?

Сиаманг усмехнулся. Д'Артаньян рискнул посмотреть ему прямо в глаза. Ясные, зрачки не расширены. Он задумался, к добру то или к худу.

— Я размышлял, не страдаешь ли ты от угрызений совести. Вид у тебя скверный.

Легкая издевка, легкое неодобрение… смешанные с четкой подозрительностью.

Хаим поскреб небритую щеку и, стараясь, чтобы лицо ничего не выражало, ответил:

— Я страдаю только от последствий падения по лестнице.

Он покосился на свою расстегнутую куртку, дешевую рубашку с фальшбахромой, выбившуюся из штанов. Потом поднял глаза на Сиаманга. Наследник был своеобычно безупречен.

Он вскинул руки.

— Пойду приведу себя в порядок, — пробормотал он и убрался восвояси.

Секунды стекали по колбе песочных часов времени; корабль перемещался во мраке, постепенно разгоняясь. Сиаманг, как и на пути к планете, источал презрительную враждебность, но теперь она стала более расчетливой и досаждала сильнее; д'Артаньяну казалось, что Сиаманг существует лишь как его личный демон, вылезший из персонального ада для пыток. Он жил на одном соевом молоке, поскольку от хронического нервного напряжения его язва обострилась; он плохо спал — насмешки Сиаманга бередили затягивающиеся раны его вины. Он чувствовал, как истончается тщательно воздвигнутая вокруг себя броня безразличия, и задумывался, на сколько еще его хватит. Интересно, что за патологией терзаем Сиаманг, раз находит нужным методично подтачивать лояльность единственного свидетеля, теоретически способного подтвердить его слова?

В какой–то момент д'Артаньян внезапно понял, что это совсем не патология, а холодная, рациональная проверка. Вопреки всему, что он совершил, всему, на что повелся, Сиаманг не доверял ему. И пока Сиаманг полностью не уверится в том, что подчинил его себе, пока не убедится, что д'Артаньяном движут лишь аморальные, эгоистичныe интересы, нельзя исключать, что история их Одиссеи Лжи и Смерти пополнится третьим Трагическим Несчастным Случаем. Траектория корабля должна была безопасно привести их домой; от д'Артаньяна теперь снова не составляло труда избавиться. Три смерти объяснить будет сложновато, однако Сиаманг, с его возможностями манипулировать общественным мнением, наверняка выйдет сухим из воды на любом процессе, если против него не найдется прямых улик.

Неожиданно осознав эту опасность, д'Артаньян утвердил себя на канате, протянутом над метафорической пропастью его отчаяния. Он поклялся вынести всё и сделать всё, что должен, ведь теперь значение имеют лишь две вещи. Во–первых, его собственная жизнь, во–вторых, награда, которая ему тысячекратно причитается. Не корабль и не свобода, а знание, что «Сиаманг и сыновья» заплатят за все. Они заплатят за то, чтобы привезти Митили Фукинуки назад в Демархию, заплатят за смерть Секки–Олефина… но за то, что они сделали с будущим Небесной системы, они никогда не смогут расплатиться полностью.

Он терпел: подчинялся, заискивал, улыбался — все время улыбался. Он существовал ради будущего. Он стал канатоходцем над звездной пустотой, раскинувшейся между прошлым и целью. Находя уединение в своей каюте, он погружался в частный мир Митили Фукинуки. Рылся в ее шкафчике, в книгах и документах. Сперва он чувствовал некоторое смущение, но затем стал копаться все настойчивей. Были тут идеально безликие руководства по астронавигации, книги поэтического и философского содержания, и не только современные, а и переведенные на англо труды всех ценившихся здесь культур Древней Земли. Абзацы были отмечены скобками, вопросительными знаками, восклицательными; заметки самой Митили уже не умещались на полях блестящих пластиковых страниц, а выплескивались за их пределы, в блокноты.

Он начал читать их, как читала она, заполняя пустоту времени. Он ощущал ее присутствие во всем читаемом, в каждом из маленьких открытий; это даровало ему спокойствие и силу среди тоски и гнева. И наконец он постиг, почему старательская его карьера не задалась: он ненавидел одиночество, а проводить время с отцом было все равно что проводить его в одиночестве. Но ему грезился собственный корабль, с Митили Фукинуки в команде. Им больше никто не понадобится, больше ничто, они станут единым целым. Он раскрыл книгу стихотворений, за которую, по всему судя, часто брались, и увидел на полях комментарий, написанный ее незатейливым почерком с обратным наклоном:

Смерть настанет в одиночестве; но не может нее это одиночество быть сильнее, чем при жизни?

Он отыскал в своем рюкзаке восковой карандаш и медленно, будто в его руках не осталось силы, написал: Да, да, да… Видение недвижимого тела Митили в крутящейся пыли Второй планеты заставило его задохнуться; он захлопнул книгу.

Нет. Я не ошибся!

Он аккуратно уложил книгу в рюкзак, но читать после этого забросил.

А если он ошибся? В этом случае он такой же преступник, как и сам Сиаманг. Если Митили Фукинуки погибла по его вине, тогда… пускай даже он останется в живых, чтобы выступить в суде, этого может оказаться недостаточным против слова Сиаманга. Сиаманг влиятелен, а он беспомощен. Без Митили ему нечем будет подтвердить свои заявления.

Если она погибла, нужно как–то гарантировать осуждение Сиаманга. Надо отыскать какой–нибудь способ, чтобы Сиаманг сам себя выдал. Камера разбита, радио не работает, даже диктофона нет… но постойте…

Он тихо поднялся и выскользнул из каюты.

* * *

Они уже достаточно углубились в пространство Демархии; до высадки в Мекке оставалась сотня килосекунд. Д’Артаньяну наконец удалось выйти на связь по радио. Под присмотром Сиаманга он договорился о пресс–конференции по случаю их возвращения. Сто килосекунд. А улик по–прежнему нет.

— Рыжий, хватит. Отпразднуй же наше близкое возвращение к цивилизации! — Сиаманг добродушно, без признаков сарказма, улыбался и широко жестикулировал. — Господи, какое счастье вернуться к настоящей жизни! Я ничего не хочу, только бы забыть эту проклятую переделку.

— Я тоже, начальник. Чем скорее, тем лучше.

Д'Артаньян последовал за Сиамангом вниз, подделываясь под вроде бы хорошее настроение другого. Хаим пил соевое молоко, разбавленное водой: пытался заглушить хронические желудочные спазмы. Сиаманг предпочел что–то другое, но явно крепкое. Впрочем, настроение у Сиаманга не изменилось, он оставался весел и дружелюбен, болтал на невинные темы, перескакивая с одной на другую, острил, лишь изредка проявляя ироничную снисходительность.

— …ну хоть одну со мной выпей, Рыжий?

Сиаманг толкнул к нему по металлической столешнице питьевую грушу с намагниченной вставкой на дне.

— Неужели тебе такая малость повредит?

— Уж поверьте, начальник, еще как повредит. Я бы с радостью выпил, но я просто не могу употреблять алкоголь.

— А это не водка. — Голос Сиаманга сделался заговорщицким и слегка ожесточился. — Я хочу, чтобы ты со мной выпил, Рыжий. Отказ не принимается.

— Нет. Извините.

— Выпей сейчас же. — Сиаманг рассмеялся. У Хаима свело живот. — Окажи мне услугу.

Д'Артаньян поколебался. Сидя с отсутствующим видом, он теребил пальцами металлическую полоску под высоким воротником куртки.

— Ну хорошо, начальник, но только по одной. Если вы мне тоже услугу окажете.

Сиаманг удивленно посмотрел на него.

— О чем это ты?

— Я хочу, чтобы вы расплатились со мной. Я попросил бы предоставить мне корпоративный кредит в размере стоимости изыскательского корабля.

Сиаманг нахмурился.

— Я переведу средства на твой банковский счет.

Он помотал головой.

— Иногда прямые переводы не… регистрируются вовремя. Я хочу, чтобы вы заверили ваучер своей подписью прежде, чем я отмажу вас от этих убийств.

Сиаманг нахмурился еще сильней, потом медленно поднял брови.

— Ну что ж, Рыжий, уважим твою просьбу. Впрочем, не думаю, чтобы ты меня сдал, если вдруг. Ты увяз в этом дерьме так же глубоко, как и я. Ты и себя вместе со мной утащишь.

Он поднялся и покинул каюту.

Д'Артаньян тревожно разглядывал чашку. С Сиамангом ведь ничего не произошло. Он медленно повернул металлическую полоску вокруг шеи.

Ну и хрен с ним. Оно стоит боли в желудке. Оно стоит чего угодно, лишь бы помогло мне добиться желаемого.

Вернулся Сиаманг и толкнул через стол ваучер.

— Этой суммы достаточно?

Д'Артаньян схватился за ваучер, как голодный за еду. На секунду ему стало дурно от осознания, что может сделать эта сумма для его будущего.

— Да, как раз достаточно, — хрипло ответил он. Сложил листок и засунул в ботинок. Поднял со столика питьевую грушу. — Выпью за это.

Он вытянул соломинку и стал потягивать напиток. Вопреки ожиданиям, он ничего не ощутил, лишь деликатную сладость грушевого сока. Удивленный, он продолжал пить, пока не осушил грушу.

Сиаманг тоже выпил и улыбнулся.

— А для чего тебе корабль, Рыжий? Не собираешься же в мусорщики на благо человечества податься?

— Я сыт по горло мусором, начальник. Я переработал почти весь мусор, какой был способен…

Он прищурился. Свет, отражаемый столешницей, резал ему глаза. Да полно тебе, это невозможно. Внезапно его пробил испуг, что таки возможно.

— Хочешь стать старателем, как Секка–Олефин?

Он посмотрел на Сиаманга.

— Не таким, как Секка–Олефин. Он… совершил ошибку.

От голоса Сиаманга у него зубы заныли, а по коже побежали мурашки. Ему мерещилось, что тело подвешено на веревках.

— И не таким, как мой старик… я не собираюсь повторять ошибки.

Заткнись! Он помотал головой. Свет разбивался на призмы.

— Что за ошибка, Рыжий? Какая такая ошибка, что человек твоей профессии еще не совершал ее?

Хаим едва не выкрикнул ответа, его затрясло от неконтролируемой ярости. Задохнулся словами в приступе внезапного омерзения к себе.

Почему Сиаманг ничего не чувствует?

Потом он понял, что Сиаманг ничего не пил, кроме (фруктового сока. Сиаманг совершенно трезв, а его самого подвергают последнему испытанию…

* * *

Город Мекка раскрылся перед ним и облек, подобно красочному трепетному иномирскому цветку, в мозгу раздалось пение хора, пение городских голосов, пение жизни вечной. Он поднял жизнь на руки и пригубил… жизнь заструилась по его призматическим пальцам светозарными дождевыми струйками. Он был вечен. Он смеялся, вдыхая ароматы городских звуков, аккорды корицы и гвоздики с лейтмотивами гардении… коррупция… аромат прорастал, оглушал его, бил по ушам, раскалывал душу, подобно кристаллу, раскалывал городской кристалл… Вонь распада забивала ноздри и рот, следом легкие, она была как гранитная пыль, а хрупкие башни выцветали, скукоживались и оседали кругом, подобные распадающимся телам жертв предательства… смерть вечна, только смерть… ее лицо, все лица разворачивались к нему, обращались в прах, становились добычей червей, гнили и разлагались… Я тебя знаю… Митили, я тебя знаю… голос отказал ему… Я знаю, ты не!.. Я знаю… Он услышал ее всхлипы, подобные цветам и кристаллическим каплям, кислотой выедавшие ему внутренности, словно посмертный распад… Я не хочу! Не хочу умирать… хочу жить… Я должен… Я хочу жить… Уловленный в лапы смерти, пожираемый червями заживо, он наблюдал за гниением собственной плоти, видел, как та отваливается от его костей… настал конец, конец света…

* * *

Д'Артаньян очнулся. Он слабо пошевелился на полу душевой кабинки в своей каюте, пытаясь припомнить, как сюда попал и почему наелся раскаленных углей. Почему плакал… Он лежал ничком, слишком измотанный, чтобы двинуться с места, и слушал скрежет вентилятора, работающего на вы–нос воздуха. Он вспомнил, как ему было плохо — до мозга костей. Он потрогал свое лицо: то было влажным от пота, слез и… рвоты. Да, не слишком чистая работка. О Боже! Он поднялся и переместился к панночке, чтобы выключить вентилятор. По пути он увидел себя в зеркало, мгновенно зажмурился и чертыхнулся от унижения.

Сиаманг.

Он опустил руку, стянул ботинок и снова чертыхнулся, неудачно вывернув все еще распухший голеностоп. Но затем удовлетворенно рассмеялся, когда пальцы сомкнулись на мятой, ускользающей из ботинка добыче — кредитном ваучере. На месте. Он тщетно старался припомнить, что случилось помимо этого. Сиаманг ведь опоил его не без причины: под кайфом он мог сболтнуть что угодно, и наверняка сболтнул — не исключено, что–нибудь лишнее. Но ваучер на месте, а он сам все еще жив. Его сотрясла остаточная вспышка кошмара, в припадке паники от этого несоответствия он ощупал руками собственное тело. Да, он точно жив. И металлическая полоска все еще охватывает шею; он получил желаемое. Возможно, в кои–то веки его замысел сработает.

* * *

Он разделся, полез в душ, заперевшись в каюте вместе с погубленной одеждой, и включил воду. Не считаясь с экономией, он принял три полных цикла душа, провел в кабинке целую килосекунду и только после этого начал чувствовать относительное очищение. Он снова ощутил себя живым и даже исполнился некоего самоуважения. Это чувство неловко ёрзало внутри, пока инфракрасная сушилка удаляла с кожи водяную пленку, а стыд и остатки парализующей усталости выпаривала из тела и разума. Он побрился, как мог выстирал липкую одежду и натянул последнюю чистую рубашку, припасенную для возвращения в Мекку. Внешний вид решает всё. Нужно предстать перед глазами камер в наилучшем возможном виде.

Он обследовал ногу. На коричневой коже все еще виднелись уродливые ссадины, но голеностоп понемногу заживал. Время лечит.

Он втиснул ногу обратно в ботинок и начистил обувь тряпкой, переделанной из грязной рубашки. Подумав о других ранах, он задался вопросом, сколько еще времени пройдет, прежде чем затягиваться начнут они.

— Д'Артаньян?

Он услышал тихий, затем более громкий стук Сиаманга по двери каюты. Он подплыл к ней и отпер, стараясь владеть своим лицом. Сиаманг уставился на него. Интересно, на что он смотрит? На чистую одежду или изможденную физиономию?

— Чего тебе?

Сиаманг почти извинительным жестом выставил перед собой питьевую грушу. Д'Артаньян скорчил гримасу.

— Это всего лишь молоко, можешь поверить. Послушай, Рыжий, мне жаль, что все так получилось. Не нужно было тебе такую большую дозу… Я не подумал, что ты не привык, и…

Черта с два ты не подумал, тварь, сказал себе д'Артаньян.

— …хочу знать, что ты… Извини. Ты как?

— Я буду рад обо всем этом позабыть. Сколько еще примени до Мекки?

— Я потому и постучал. Всего пять килосекунд. Ты справишься?..

Д'Артаньян едва не ухмыльнулся, осознав причину внезапной общительности Сиаманга.

— Думаю, да. Надеюсь, что так.

Он выплыл в коридор, помедлил, обернулся и добавил по возможности обыденным тоном:

— Надеюсь, я не… сболтнул ничего лишнего, начальник. Я… мало что помню об этом.

— Ты сказал, Рыжий, что ненавидишь меня по самые мои вонючие потроха.

Он замер.

— Простите, начальник. Я не это хотел сказать. Не знаю, что на меня…

Сиаманг примирительно улыбнулся.

— Да ладно, Рыжий, все нормально. Я тебя не виню. Я именно это, кстати, и хотел услышать… узнать, что ты на самом деле обо мне думаешь, хотя бы раз. Еще ты сказал, что получил от меня все желаемое, а больше ничто не имеет значения. Теперь я уверен, что могу тебе доверять, Рыжий, и мы друг друга поняли. Разве не так?

В словах Сиаманга проскользнула легкая насмешка. Он ненавязчиво стиснул плечо Хаима.

Д'Артаньян улыбнулся в ответ.

— Конечно, начальник. Все будет, как прикажете.

* * *

Д'Артаньян смотрел, как удлиненный полумесяц Мекканского астероида увеличивается на обзорном экране, и начинается затмение: корабль очутился в его тени. Сиаманг парил сзади, наблюдая. Хаим, отрешившись от его присутствия, следил только за сложным, постепенно расширявшимся узором странно знакомых огней внизу. Он уже различал корабли: танкеры, подобные исполинским клещам, насосавшимся груза или пустым; маленькие, расцветавшие красными огоньками буксиры. Прислушивался к бестелым, разобщенным переговорам по радио, и ему чудилось, что он слышит, как корабли уступают им дорогу. Он спокойно пообщался со службой контроля полетов, объяснил, кто они, и увеличил громкость, чтобы Сиамангу был слышен ответ; их поздравляли и звали скорей на посадку, а фоном шли отрывистые тревожные реплики диспетчеров, указывавших неопытному летчику путь к яркой, испещренной шрамами и ямами, поверхности причала. Корабль соприкоснулся с реальным миром; д'Артаньян ощутил, как прокатилась по всей длине корпуса легкая тряска после идеально удачной посадки. Мысленно он сравнивал медленную плавную стыковку с доками и устрашающе поспешную высадку на Второй планете. Он вспомнил, как тогда тоже радовался успешно проделанной работе совместной. На полсекунды его лицо озарила улыбка.

* * *

На космодроме было удивительно пустынно, а в аудиосистемах скафандров господствовала тишина. Они наконец выбрались из корабля и стали продвигаться к выходу с причала вдоль стыковочного кабеля. Их приветствовал одинокий охранник, почтительно пригласив Сиаманга вниз, через воздушный шлюз, к сердцу астероида.

— Рыжий, а где, блин, все? — в голосе Сиаманга звучало недовольство. — Тут мой отец должен быть, журналисты… Я думал, ты отправил по радио весточку о нашем приближении.

— Я так и сделал, начальник, вы же меня слышали. Наверняка нас ожидают внутри.

Должны.

Так и было. Д'Артаньян последовал за Сиамангом по коридору, ведущему вниз и внутрь; сломанная камера плавала за плечом. Его коллеги–журналисты сгрудились в ожидании на платформе городской окраины. На удивление, среди них мало было зевак, держались они тихо, осторожно дрейфовали и изредка сталкивались друг с другом. Восхищены? подумал он. Интересно, не приказало ли руководство соперничавших с Сиамангами корпораций своим работникам держаться подальше отсюда. Ирония ситуации его забавляла, но Сиаманга явно нет.

Он смотрел, как выплывают навстречу журналисты и зеваки, окружают их.

— Демарх Сиаманг? Демарх Сиаманг? Эй, Рыжий!

Он оглядывал город — мимо толпы и сквозь нее… километрового диаметра, башни едва заметно дрожат, посверкивают в изменчивых потоках воздуха, цветастые слои пластика на уязвимых опорах покрывают каждый квадратный метр потолков, полов, стен, ведь гравитация здесь была почти абстрактным понятием. Рукотворный памятник величественной щедрости природы и красоте Небесного Пояса. Красота эта стала бесплодна, ибо природа отвернулась от человека, предателя, предавшего самого себя. Хаиму примерещилось будущее по версии Секки–Олефина, внезапное кошмарное видение стробирующими вспышками наложилось на грани кристаллических стен и лица незнакомцев, паривших совсем рядом. О Боже, о Боже, и я ведь единственный, кто знает! Он выпрямился, вдохнул пряный воздух, собираясь с силами и мыслями.

Потом поднял руки и возвысил голос, перекрикивая привычный репортерский галдеж.

— Дамы и господа… сограждане демархи!

Гам понемногу улегся.

— Уверен, все присутствующие хорошо знают демарха Сиаманга и узнали его. Однако есть в этом человеке сторона, о которой никому из вас не было ведомо… — он растягивал паузу, пока тишина не стала абсолютной, пока все глаза и все безжалостные объективы камер не нацелились на него там, где стоял он рядом с самодовольным Сиамангом. Он глубоко вздохнул.

— …Этот человек — убийца. Он преодолел четыреста миллионов километров до Второй планеты с миссией спасти Квайме Секку–Олефина и вместо этого убил его, чтобы завладеть… крадеными… программами — в футляре, который видите вы сейчас у него в руках.

Он развернулся, сделав обличительный жест, и увидел перед собой лицо Сиаманга. Оно могло служить образцовой моделью предельного изумления.

Глаза Сиаманга сделались пустыми — от ярости, которая была понятна лишь Хаиму.

— Этот человек — псих. Я понятия не имею, о чем он говорит. Я получил эти программы от Секки–Олефина после совершенно легальной сделки, и тот был в добром здравии, когда мы…

Вперед протолкался незнакомец и тронул д'Артаньяна за руку; спокойные золотисто–карие глаза его выдавали аналитический склад ума и требовали внимания.

— Вы Хаим д'Артаньян?

Хаим отвлеченно кивнул.

Сиаманг внезапно заткнулся.

— А кто вы?

— Меня зовут Абдиамаль, я правительственный посредник… Демарх Д'Артаньян, какими доказательствами своего утверждения вы располагаете?

— Абдиамаль, а теперь послушайте, — влез Сиаманг негодующе. — Правительство не должно влезать в…

— Слово предоставлено демарху д'Артаньяну, — спокойно проговорил Абдиамаль, не сводя глаз с лица Хаима. — Вы также получите возможность высказаться. Итак, д'Артаньян?

Д'Артаньян с трудом сдержал припадок торжествующего смеха; от всепоглощающей благодарности ему аж дурно стало. Он сфокусировал взгляд на камерах журналистов — своем проклятии, своем спасении, своем оружии.

— Он выхватил у меня камеру. Записи убийства не осталось. Но он подкупил меня, чтобы скрыть это дело. Вот корпоративный кредитный ваучер, который он… — Он выставил его напоказ перед тысячами жадных глаз за каждой камерой.

— Это подделка!

— А вот… — д'Артаньян оттянул воротник куртки, — запись момента сделки.

Он крутанул регулятор самодельного диктофона, который выдрал из аудиосистемы скафандра, и услышал собственный голос:

— …хочу, чтобы вы заверили ваучер своей подписью прежде, чем я отмажу вас от этих убийств.

А потом голос Сиаманга:

— Ну что ж, Рыжий, уважим твою просьбу.

— Это был несчастный случай! — завизжал Сиаманг, теряя контроль над собой. — Я не хотел убивать Олефина, это был несчастный… Вы его про Мигили Фукинуки спросите, про нашу летчицу! Уж там–то точно не случайность. Он убил ее хладнокровно, а я ничем не мог ему помешать. Он безумец! Маньяк!

— Митили Фукинуки не мертва. — Д'Артаньян снова обернулся понаблюдать за лицом Сиаманга и выждал секунду, прежде чем переменится выражение. Улыбнулся. Повернулся обратно к Абдиамалю и удивился тому, какое в янтарных глазах другого сквозит изумление. — По крайней мере… не думаю, что мертва. Когда мы остались наедине с СеккойОлефином, он взялся утверждать, что человек способен выжить в атмосфере Второй планеты; он заявлял, что сам дышал ею. Сиаманг хотел вышвырнуть ее в космос, она подслушала момент убийства Олефина… я ему сказал, лучше на поверхности планеты ее оставить. Он накачался наркотиками, я никак не мог ему помешать, иначе он бы и меня убил. Я ничего больше не успел придумать. — Он пристыженно потупился, уводя мысленное око от видения ее лица: Будь ты проклят, будь ты проклят…

— Если я просчитался, она умерла, и в таком случае я не меньший преступник, чем он; Демархия пусть со мной поступит, как захочет, я это заслужил. Мне важно лишь, чтобы кто–нибудь вернулся туда узнать правду. И еще мне важно, чтобы это путешествие оплатили «Сиаманг и сыновья»… потому что я не верю в ее… гибель… — У него вдруг отнялся язык. — А вы не… — договорил он, овладев собой, — не принимали никаких радиосигналов оттуда? Есть какая–то весточка?

— Даже лучше, если вам от этого полегчает, — улыбнулся Абдиамаль, не удивленный. — Митили Фукинуки опередила вас и вернулась в Демархию на корабле старателя. Она доложила обо всем случившемся. Правда, она не упомянула, что вы, д'Артаньян, в действительности не пытались убить ее.

Д'Артаньян недоверчиво рассмеялся.

— Еще бы, еще бы!

Абдиамаль, что–то увидев на лице д'Артаньяна, улыбнулся опять.

— Насколько может судить Демархия, ваши показания оставляют ей право отозвать заявление о вашем покушении на ее жизнь. Однако, располагая вашим признанием, а также ее и вашими показаниями по другим вопросам, я полагаю, что дело против демарха Сиаманга заслуживает несколько большего внимания. Видите ли, демарх Сиаманг… — Он оглянулся. — Это не пресс–конференция, а скорей предварительные слушания. Демархии еще до вашего прибытия были представлены показания демархини Фукинуки. Ваш отец обвиняется в пособничестве преступлению и временно помещен под арест. Нам нужно было лишь выслушать вашу версию событий. Теперь у нас она имеется.

Никогда не позволяй себе недооценивать женщин. Д'Артаньян улыбнулся, чувствуя, как подкосились колени. Он отметил, что Сиаманга окружили кольцом мнимых зевак: дружинников, вызвавшихся по такому случаю в конвоиры. Сиаманг презрительно оглядывал их.

— Это неслыханно. Меня подставили… — Он посмотрел обратно в камеры. — Люди Демархии, неужели вы останетесь в стороне, когда права такого же демарха, как вы, нагло ущемляются правительством?

— Люди попросили меня явиться сюда, Сиаманг. Риторику приберегите для судебного процесса. А пока считайте себя находящимся под домашним арестом. Я же позабочусь о программах.

Абдиамаль протянул руку. Хаим уловил проблеск наслаждения на лице правительственного посредника; за маской спокойствия и уверенности Абдиамаль, немногим старше его, был похож на д'Артаньяна. В Демархии правительственным агентам уделяли еще меньше уважения, чем журналистам, а влияния у них было намного меньше.

Сиаманг передал ему футляр, еще раз сумев полностью овладеть собой. Они с д'Артаньяном снова встретились взглядами. Д'Артаньян попытался прочесть выражение его глаз и не сумел. Вдруг Сиаманг протянул руку, схватил д'Артаньяна за кисть и вырвал из его пальцев ваучер. Хаим увидел, как Сиаманг разрывает его и отпускает обрывки в медленное плавание по линиям гравитационного взаимодействия.

— Корабля тебе никогда не получить, Рыжий. — В глазах Сиаманга проявилась знакомая насмешка, подчеркнутая тоном голоса. — Но я надеюсь, что ты никогда не перестанешь о нем мечтать и ненавидеть себя за это.

Д'Артаньян усмехнулся. Его наполняла чрезвычайная гордость. Он усмехался с искренностью, какой и не думал в себе найти.

Он покачал головой и напоследок встретил взгляд агрессора.

— Поверь, начальник, не нужен был мне корабль, ничего мне не было нужно. Я только хотел увидеть, как это происходит. Как правда в кои–то веки торжествует над уловками нечистоплотных бизнесюков — благодаря мне.

Не переставая улыбаться, он перевел взгляд на камеры и людей за ними.

Конвоиры Сиаманга увели наследника на край платформы, к ожидавшему их аэробусу. За ними устремились журналисты, кто в бусах, кто в авиатакси. Д'Артаньян наблюдал за продвижением колышущейся массы полосатых зонтов и слушал жужжание пропеллеров. Немногочисленные оставшиеся зеваки утягивались обратно в город. Д'Артаньян оказался на платформе один, если не считать Абдиамаля.

— Как со мной поступят?

Абдиамаль пожал плечами.

— Вы ведь никуда в особенности не собираетесь? Когда начнется процесс, вас вызовут свидетелем. Мне почему–то кажется, вы и сами этого хотите. Мне ненавистна мысль, что Сиаманг умудрится выкрутиться.

Д'Артаньян нахмурился.

— А он не?..

— Едва ли. Против него слишком долго настраивали общественное мнение, к тому же его отец, не зная ничего об этой ситуации, ничем не мог ему помочь. Видите ли, ваших коллег–журналистов явно больше интересует персона убийцы, нежели ваше участие в раскрытии его вины на публику, — закончил Абдиамаль, взглянув на него.

Д'Артаньян слабо улыбнулся.

— Все сходится… Я только что нанес им самое тяжкое оскорбление, какое можно представить. Вдобавок репортеры чуют, где власть… она пахнет деньгами, если вам интересно. — Он наклонился и подобрал уголок разорванного кредитного ваучера. Вся тяжесть случившегося обрушилась на него, как удар. — Легко пришли, легко ушли. — Он болезненно, пристыженно рассмеялся. — Я тут вспомнил… Как насчет программ, этого клада… что теперь будет с деньгами Секки–Олефина?

— Артефакты продадут с публичных торгов. Разумеется, «Сиаманг и сыновья» к ним не будут допущены. Родственники Секки–Олефина заявили свои права на них; деньги распределят среди наследников первой очереди, поскольку он не оставил завещания.

— Оставил! Он мне рассказал, что хочет сделать с этими деньгами. Он не хотел делиться с родственниками. Он мечтал основать колонию на Второй планете — как страховку для времени, когда Демархия перестанет быть пригодна для жизни… — Хаим осекся, осознав, как это звучит.

Абдиамаль с вежливым сочувствием поглядел на него.

— У вас имеются какие–либо доказательства этого?

— Да. Каждое слово, на записи… на дне колодца. Гравитационного колодца. — Он выругался. — Гребаные родственнички не прислушаются, это уж точно. Он был прав! И все пошло наперекосяк из–за Сиаманга. — Он увидел хрустальный город в дымке смерти. Он понимал, что обречен теперь видеть его таким до конца дней своих: башни разваливаются, уязвимая сеть жизненных связей разрывается. — Мерзкий подонок!.. Надеюсь, его выбросят в космос но решению суда. Вот что он сделал с их будущим, а они никогда не узнают… — Его голос упал от горя и усталости.

— По крайней мере, ты попытался как–то выполнить его волю.

Этот голос не принадлежал Абдиамалю.

Он недоверчиво развернулся.

— Митили?

Она стояла рядом с ним, материализовавшись из рассеявшейся толпы; Абдиамаль отошел в сторону.

— Митили…

Он рванулся к ней. Она отскочила вне пределов его досягаемости. Он замер, протянул к ней руки.

— Извини, я… просто обрадовался. Я рад тебя видеть. — Он отметил розоватые пятна молодой кожи на ее щеках и носу. — С тобой все нормально?

Она кивнула.

— Обморожение. Некоторое время я была в скверной форме. Но теперь уже все в порядке.

Он тоже кивнул, не в силах ни о чем думать.

— Я рад. Старик был прав… Секка–Олефин. Он говорил, там можно жить…

— Знаю. — Она внезапно опустила голову, потерла глаза тыльной стороной руки. — Я вас слышала.

— Ты в это веришь?

Она не поднимала глаз.

— Да… да, теперь я верю тебе, Хаим. Но почему ты так поступил? Мы бы его могли остановить… ты…

— …позволил бы ему убить нас обоих? — Стыд сменился гневом. — А почему ты просто не держала рот на замке, как я? Все бы прошло нормально.

Ее глаза сверкнули.

— Да потому, что я не такая, как ты!.. Да, понимаю, это была глупость. Я теперь понимаю… Но я бы в любом случае не утаила, он бы понял. Я не умею скрывать своих чувств… — Она закусила губу. — Я не такая, как ты, д'Артаньян.

Он медленно выдохнул и остался стоять, как дурак.

— Я… только обрадовался, что с тобой все в порядке. Я видел тебя на экране, видел, как ты снимаешь шлем. А потом подумал, что ошибся, что ты…

— Я тоже так подумала. — Она задрожала при этом воспоминании. — Воздух был такой разреженый и холодный, что мне показалось, я сейчас задохнусь. Я запаниковала и отключилась. Шум и жар вашего старта меня спасли, я пришла в себя, а иначе бы замерзла насмерть. Я едва и не замерзла… думала, мне уже конец.

— Ты починила корабль Олефина?

— Да… Это хороший корабль, а Мать — потрясающий. Он наверняка целое состояние на него истратил.

— Да. В буквальном смысле. На свою мечту.

— Я привезла его труп с собой. Хорошенький попутчик на три с лишним мегасекунды. — Она содрогнулась. — Три с четвертью мегасекунды наедине с мертвецом и воспоминаниями, дышала обмороженными легкими… Господи-и, как же я ненавидела тебя, Хаим! Как я ненавидела тебя… и все же…

Она по–прежнему не смотрела на него.

— Я знаю, — ответил он. — Я знаю. Три с половиной мегасекунды наедине с Сиамангом. Я жаждал убить его и боялся, что он убьет меня. Но там была ты. Я чувствовал твое присутствие, оно помогало мне держаться. Помогло выжить и все сделать правильно. Я все это время планировал рассказать правду, Митили. Я ни о чем другом не думал.

— И что же, конечный результат оправдывает средства? — Ее голос дрожал, она с трудом сдерживала себя.

Он не ответил. Не мог.

— Я снимаю обвинения в твой адрес.

Она развернулась.

— Митили… Постой…

Она снова посмотрела на него. Он запинался, подыскивая слова.

— Что… чем ты займешься? Ты все еще работаешь на «Сиаманга и сыновей»?

— Нет. Сиаманг, старший, уволил меня после того, как я выдвинула обвинения. — Она подавила улыбку. — Надеюсь получить работу от кого–нибудь из его конкурентов… — Прозвучало это беспомощно. — И что, своего корабля у тебя теперь тоже не будет?

— Нет. — Он опустил глаза. Оторванный уголок ваучера продолжал трепыхаться в его пальцах. — Не сейчас… но когда–нибудь появится. И когда я получу его, то предложу тебе стать моей спутницей. Я хочу, чтобы ты… ты… — Осталась со мной, закончил он без толку, мысленно и показав глазами.

— Пока–пока, скаут, — прошептала она, покачав головой. Ее глаза стали зеркалами памяти, и отражалось в них лицо человека, покушавшегося на ее жизнь, человека, слишком искусного во лжи. — Я тебя, может, и простила бы… но как я могу забыть все, что произошло?

Гневный свет посеребрил зеркала ее глаз, и она снова отвернулась.

— Митили, подожди! — Он порылся в своем рюкзаке и вытащил книгу стихов. — Подожди. Это твое.

Он протянул ей томик. Она вернулась и выхватила книгу из его руки, не касаясь пальцев. На ее лице при виде названия возникли смятение и ярость.

— А что оно у тебя делает? — обвинила она болезненно. — О Шива! Да прекратишь ты совать свой нос куда ни попадя или?! Никогда ты не получишь своего корабля, так и будешь всю жизнь подвизаться журналюгой: тебе это на роду написано. — Таким же тоном она могла бы сказать журнашлюхой.

— Я добуду корабль. Пускай я на это остаток своей долбаной жизни угрохаю, но добуду. И тогда я найду тебя! Митили…

На сей раз она не стала оборачиваться. Он увидел, как она ловит такси у края платформы, садится и исчезает в бездонных просторах городского воздуха внизу. Боль скрутила ему кишки, да так, что он сжал зубы.

— Д'Артаньян? — Рядом возник Абдиамаль, в его глазах читались интерес и сочувствие. — Нет?

— Нет. — Хаим поспешно нацепил улыбку. — Но такова жизнь. За честность вознаграждают… честностью. Да и черт с ним. — Он поднял рюкзак и поправил ремень камеры. — В моем деле такого себе позволить нельзя. Хорошо, что моя камера уже разбита, не то среди моих добрых друзей наверняка нашелся бы желающий отобрать ее у меня и как следует вмазать по башке, когда я попытаюсь вернуться к работе. Честных репортеров не любят: им нельзя доверять.

Абдиамаль усмехнулся.

— Я иного мнения.

Д'Артаньян рассмеялся, продолжая смотреть на город.

— Ну да, все знают, что только идиот пойдет работать на правительство.

У него разболелись глаза.

— Похоже, — сказал Абдиамаль, указывая на город, — вам не помешает опрокинуть стаканчик. За мой счет?

— Почему бы и нет? — Д'Артаньян кивнул, массируя рукой живот. — Да уж, именно этого мне и не хватает.