Употребление слова «вода» в значении «пустые, бессодержательные фразы, многословие при бедности содержания» не вызывает затруднений у носителя русского языка. Оно распространено в бытовой речи, с давних пор представлено в художественной литературе, фиксируется современными толковыми словарями. При этом истоки (невольный каламбур) выражения неочевидны, непонятно, каким именно образом была осуществлена семантическая трансформация. Мы хотели бы предложить в форме кратких тезисов с примерами одну возможную версию, которая нам ранее не встречалась.
1. Для современного узуса характерно наделение негативной оценкой, выраженной в этом слове, текстов, которые по природе своей должны были бы быть информативными, и сопоставление их таким образом с текстами по природе своей неинформативными, то есть художественными (ср. «лирика» в сходном значении).
2. Такое употребление наследует традиции XVIII–XIX столетий, хотя и существенным образом ее видоизменяет. Эпиграмматическая традиция того времени широко использует «водный троп» для дискредитации именно произведений изящной словесности. При этом требование информативности, разумеется, отсутствует; объектом нападок является многословность и риторическая организация.
Ср.: «Один Фаон, лесбосская певица, / Тебе враждой путь к морю проложил; / Другой Фаон, по смерти твой убийца, / Тебя в стихах водяных потопил» (П.А. Вяземский. 1810-е годы); «„В огонь, в огонь скорей творения Осло-ва“, – / Кричал слуге Ослова враг Душков. „Теперь, сударь, мороз, погода так сурова", – / Сказал слуга. „Так что ж? В камин их вместо дров!“ / – „Нельзя, сударь!“ – „Молчать! Ни слова!“ / – „Нельзя“. – „Но почему?“ – „Творения Ослова / Так водяны, что от его стихов / Загаснет и огонь“. – „Когда, – сказал Душков, – / Так сильно действуют они противу жара, / Так береги же их на случай – для пожара!"» (П.А. Корсаков. 1817); «Господь послал на Питер воду, / А граф сейчас скропал и оду. / Пословица недаром говорит: / „Беда беду родит“» (А.Е. Измайлов. 1825 или 1826); «Поэт Оргон вдруг выдумкой задорной / На лад попал и начал сочинять: / Чуть хитрый бес, ловя на мысли вздорной, / Его тянул на рифму козырять. / Запоем рифм страдая без пробуда, / Их наш Оргон стаканом заливал; / Но – ждал ли он неслыханного чуда? / Вино в стихах он в воду превращал!» (Н.А. Полевой. 1830); «Недаром он в родной стране / Слывет „талантом“… по преданьям; / Заглавье вяжется вполне / В его романе с содержаньем. / При чтенье этих „Вешних вод“ / И их окончивши, невольно / Читатель скажет в свой черед: / „Воды действительно довольно…“» (Д.Д. Минаев. 1872)
3. Перемежающиеся с мотивами воды в эпиграммах мотивы опьянения, нетрезвости автора, используемые в качестве сниженной метафоры поэтического вдохновения (см. выше пример из Н.А. Полевого), не дают усомниться в мифологической праоснове всех этих текстов – легенде о Кастальском источнике – роднике на горе Парнас, около Дельф (в Центральной Греции). Согласно мифу, покровитель искусств бог Аполлон однажды воспылал страстью к нимфе, которую звали Касталия, но она его любовь отвергла. Спасаясь от Аполлона, нимфа бросилась в ручей и в нем исчезла. Тогда в память о Касталии бог искусства наделил этот источник волшебным свойством – каждый, кто пил из него, становился поэтом.
4. Переломным для русской традиции моментом, когда произошло переосмысление мифологемы «вода как источник поэтического вдохновения» и образование тропа «вода – поэзия, не знающая подлинного вдохновения», нам видится время создания Г.Р. Державиным оды «Ключ» (1779). Мы уже писали ранее, что считаем этот текст иронией по отношению к его адресату – М.М. Хераскову, автору мучительной эпической поэмы «Россияда».
Ср. отрывок из «Ключа»: «Сгорая стихотворства страстью, / К тебе я прихожу, ручей: / Завидую пиита счастью, / Вкусившего воды твоей, / Парнасским лавром увенчанна. / Напой меня, напой тобою, / Да воспою подобно я, / И с чистою твоей струею / Сравнится в песнях мысль моя…» – и эпиграмму на Хераскова, которую Державин написал практически в то же время.
Автор:
На «Россияду» я гляжу, как на реку;
В ней много чистых вод.
Критик:
Не нет и тростнику.
Эта эпиграмма сопровождается следующим примечанием: «Приятель творца „Россияды“, увидев ее у одного знакомого, хвалил, уподобляя чистой реке; но тот показал ему сорок мест, где упоминается тростник».
Р. S. См., впрочем, характерный пункт из правил поведения в Эрмитаже, составленных Екатериной II в 1760-е годы: «Если кто противу вышеписанного проступится, то по доказательству двух свидетелей, за всякое преступление должен выпить стакан холодной воды, не исключая того и дам, и прочесть страницу „Тилемахиды“ (Третьяковского). А кто противу трех статей в один вечер проступится, тот повинен выучить шесть строк „Тилемахиды“ наизусть. А если кто против десятой статьи проступится, того более не впускать».