Одним из ключевых понятий философии Платона был эйдос (др. – греч. εἶδος) – идея каждой вещи, ее мыслимая сущность. «Все в бытии имеет ту или иную степень определенности (и познаваемости) в той мере, в которой воплощает свой эйдос: чувственно не воспринимаемую форму… предметности. <…> В поздних диалогах (Soph.; Parm.; Phileb; R.P.) Платон подчеркивает несводимость эйдоса к абстрактной универсалии. Бытие изображается Платоном как универсум эйдосов, собранных вокруг сверхэйдетического Блага, общающихся друг с другом и участвующих в вещах чувственного мира. Это придает понятию эйдоса сакрально-персоналистический оттенок и объясняет позднеплатоническое понимание эйдосов как мыслей в божественном уме… а также склонность средневековых богословов отождествлять мир эйдосов и ангельские чины».
(Энциклопедия эпистемологии и философии науки. М., 2009.)
Философская история этого понятия продолжается вплоть до Эдмунда Гуссерля (1859–1938), который понимал эйдос как «созерцаемое, соответственно, доступное созерцанию всеобщее, чистое, необусловленное, именно не обусловленное никаким фактом, отвечающее своему собственному интуитивному смыслу». (Там же.)
Что же касается лингвистической истории самого слова εἶδος, то она знаменательна одним любопытным поворотом. Древнегреческое существительное εἶδος, значившее «вид, облик, образ», дало суффикс – oeidēs, который в латинском языке принял вид – oпdes, в английском – oid, а в русском – оид. Используется этот суффикс, как мы все хорошо осведомлены, для обозначения лица или предмета, которые подобны тому, что названо мотивирующим именем существительным («монголоид», «фактоид» и т. п.).
Ирония развития языка, таким образом, сделала слово, выражавшее идею трансцендентной умопостигаемой формы, существующей отдельно от единичных вещей, знаком, указывающим на подобие одной вещи другой, то есть, в платоновской терминологии, тенью тени идеи.