Первые лучи заката окрасили небо в бледно-розовый цвет, когда на место пожара начали прибывать люди — те, кто ушёл с ярмарки раньше. Среди них я сразу заметил двоих: седовласого мужчину с добродушным лицом — Элиаса — и светловолосого юношу, того, что был с истинной на празднике.

Они замерли, увидев почерневшие стены таверны «Одинокое сердце». Дым ещё висел в воздухе, смешиваясь с каплями затихающего дождя. Ветер доносил запах гари — едкий, всепроникающий, будто сама память о тепле и уюте обратилась в пепел.

— Нет… — выдохнул Элиас, сжимая кулаки. Его плечи ссутулились, а лицо исказилось от боли. — Не может быть… Моя таверна… Столько лет… Столько судеб…

Я знал, о чём он говорит. Родители рассказывали, как встретились здесь, в «Одиноком сердце», — таверна соединяла истинные пары, была местом, где судьбы находили друг друга. Теперь эти стены, хранившие столько надежд, стояли обугленные, мёртвые.

Парень бросился к развалинам, будто надеялся найти что-то целое, нетронутое огнём. Он переступал через обломки досок, поднимал обугленные куски дерева, словно искал что-то важное. Его плечи опустились, когда он понял, что таверна практически уничтожена. Он провёл рукой по голове, затем резко закричал, глаза его горели тревогой:

— Людмила…

Я стоял неподалёку, держа на руках истинную. Людмила, так зовут ту, что захватила мой разум и сердце — моя истинная. Она всё ещё была без сознания, её дыхание оставалось слабым и прерывистым. Копоть покрывала лицо, веснушки проступали сквозь сажу, а мокрые волосы прилипли ко лбу.

Элиас заметил нас и поспешил ко мне. Его лицо исказилось от боли — не только за таверну, но и за девушку, которую он, похоже, любил как дочь.

— Что с ней? Она… жива? — голос старика дрогнул, выдавая всю глубину его страха.

— Жива, — ответил я твёрдо, крепче прижимая Людмилу к груди. — И я позабочусь о ней. Клянусь.

Парень подошёл ближе, вглядываясь в лицо Людмилы. Его взгляд смягчился, в нём читалась глубокая привязанность. Он осторожно протянул руку, словно хотел коснуться её плеча, но остановился.

Я посмотрел на них — людей, которые явно были близки Людмиле. В их глазах читалась такая же боль, как и во мне, но в глазах Томаса, как позже я узнал, так зовут этого парня, было ещё что-то большее — то, что я слишком хорошо знал: любовь. Не та, что горит ярким пламенем, а тихая, верная, готовая ждать и поддерживать.

— Я заберу её во дворец, — объявил я. — Там лучшие лекари и маги королевства. Мы разберёмся, что случилось, и восстановим таверну.

Элиас кивнул, в его взгляде мелькнула искра надежды, но она тут же дрогнула — старик сжал край своей рубашки у груди, будто сдерживая боль.

— Мы поможем, — произнёс он хрипло. — Чем угодно. Я травник, могу приготовить отвары, мази… Может, нужна помощь в её восстановлении, главное, чтобы Люда была жива…

Томас выпрямился, сжал кулаки:

— Я соберу людей. Кто-то должен разобрать завалы, посмотреть, что уцелело. И… — он запнулся, голос его дрогнул, — и я хочу быть рядом с ней. Если позволите.

Я внимательно посмотрел на него. В его голосе звучала искренность, а в глазах — неподдельная тревога за Людмилу. Он не просил о милости — он предлагал помощь, готов был бороться за неё так же, как боролась она сама.

— Конечно, — ответил я. — А сейчас я должен спешить — ей нужна помощь.

Подняв Людмилу на руки, я направился к ожидающей карете. Элиас и Томас остались у таверны — уже не в отчаянии, а с решимостью действовать. Старик медленно обошёл развалины, касаясь почерневших балок, будто прощаясь и одновременно обещая возрождение. Томас ещё долго смотрел нам вслед, пока карета не скрылась за поворотом.

В воздухе всё ещё витал запах дыма, но теперь к нему примешивался другой — слабый, едва уловимый аромат полевых цветов. Я вдохнул его, прижал Людмилу ближе и тихо прошептал:

— Держись. Всё будет хорошо. Я не дам тебе уйти.