«— Как ты можешь жить, Рита? Скажи мне, как? — с обвинением в смертном грехе, с презрением в глазах Вадим давил на меня морально. Уничтожал то немногое живое, что ещё во мне было, стоя у свежей могилы нашего сына. Кирюшу похоронили несколько минут назад.

Я всё ещё слышала глухой стук комков земли по крышке гроба. Этот звук въелся в мозг, врос в позвоночник.

Моя мама на похороны не поехала — слегла с сердцем в больницу после того, как узнала о смерти единственного внука.

— Живу? — спрашивала тихо, потому что сил не осталось. Глазами, выжженными от слёз, смотрела на мужа, на любовь всей моей жизни, и не понимала, за что и почему он меня ненавидит. — То, что я дышу, не значит, что живу.

Я дышала автоматически. Лёгкие работали по привычке. Сердце билось по инерции.

Кирюша родился с патологией сердца — врождённым синдромом удлинённого интервала QT.

Такое бывает редко — из-за мутации в генах.

Диагноз поставили ещё в роддоме.

Счастливый день, когда на свет появился наш сын, обернулся казнью для нас с Вадимом.

Самым страшным оказалось то, что я сама являлась врачом и осознавала все риски. Я мысленно видела сквозь маленькую грудь как работает его неисправный аппарат по перекачке крови. И знала, что наступит момент когда он остановится.

Мы оба, я и муж, одинаково, сошли с ума от горя, но продолжали бороться и верили в чудо.

Пять месяцев борьбы. Пять месяцев неимоверной любви к сыну. Пять месяцев ада — в страхе, в подсознательном ожидании, когда это случится.

Когда Кирюше было пять месяцев и восемнадцать дней, его сердечко остановилось — у Вадима на руках.

Я была готова умереть вместо него.

Я была готова убить себя, если бы это вернуло его дыхание.

Муж сорвался. Он плакал и кричал на меня, заставлял реанимировать, воскресить, орал в трубку на скорую, что та слишком долго ехала.

А потом долго сидел на полу, прижав к груди сына, и рыдал так, как не плачут взрослые мужчины, не подпуская ни меня, ни прибывших медиков. Как будто его любовь и тепло тела могли запустить сердце.

Трагедия нас сломала.

Но я была готова жить дальше. Не сразу — понимала, что нужно время. Думала, что мы справимся и в будущем ещё раз попытаемся стать родителями.

Вадим не смог.

Он считал, что ему больнее, что я недостаточно страдаю, не в полной мере разделяю его боль.

А я просто не могла объяснить ему, каково это — потерять ребёнка, которого носила под сердцем девять месяцев. Каково это, когда в груди до сих пор есть молоко, а ребёнка больше нет.

Но я всё равно надеялась, хотела верить, что пройдёт время и мы сможем начать жить заново.

— Я подал на развод, — сообщил трусливо, не глядя на меня, буравя взглядом свежую могилку.

— Нет, Вадим, пожалуйста… — умоляла его, хватала за руки. — Мы справимся.

— Мы уже не справились… — вырывая из окоченевших пальцев ткань чёрной водолазки.»

— Где мы? — спрашиваю, вглядываясь в зимнюю синеву, подсвеченную фарами, отойдя от болезненных воспоминаний.

Акмаль открывает окно:

— Эй, свет вруби! — не кричит, но его слышат.

Над нами загораются один за другим уличные фонари, освещая гоночную трассу.

Серое полотно чистого асфальта тянется между сугробов и исчезает за поворотом.

— Выходи, — бросает Акмаль, открывая свою дверь.

Встречаемся с ним на улице у капота.

— Прыгай за руль.

— Я не умею водить.

— Сейчас научишься.

Меняемся местами: я — на водительском, он — на пассажирском.

Страшно.

Я ни разу за рулём не сидела.

Волнения добавляет затяжное ожидание его вопросов относительно судьбы моего сына.

Но он словно чувствует, интуитивно понимает, что это запретная тема и лучше не ворошить прошлое.

— Снимай с ручника, — подсказывает.

— Где это? — растерянно бегаю взглядом по приборной панели.

— Вот здесь, — дёргает пальцами кнопку. — Теперь на D — это движение вперёд, запомнила? — спрашивает, переставляя рычаг.

Машина начинает катиться.

А я ещё ничего не нажимала.

— Почему мы едем?! — паникую.

— Руль возьми, — усмехается.

Сжимаю в ладонях тёплый кожаный руль.

— Нажми на тормоз, педаль слева.

Жму.

Но вместо того чтобы остановиться, машина рывком дёргается вперёд и мчится всё быстрее.

От испуга отпускаю руль, убираю ногу с педали.

Меня трясёт.

Акмаль спокойно, без лишних движений берёт руль одной рукой, выравнивает автомобиль, чтобы мы не врезались в сугроб. Смеётся.

— Тормоз слева, — повторяет.

Смотрю под ноги, вижу две педали.

Ставлю ногу на левую, надавливаю — машина останавливается.

Боюсь убрать ногу, вдруг опять поедет.

— Это плохая идея, — вымученно стону. — Я могу разбить твою машину.

— Не сомневайся в себе. Никогда, — строго, поучительным тоном. — Я не сомневаюсь. Я уверен, что ты разобьёшь мою машину, — с улыбкой. Такой спокойной, будто ему плевать на тачку. — Теперь переставляй ногу на газ. Давай, Рита, газуй! — подбадривает, провоцирует.

Надеюсь, он знает что делает и вырулит в случае чего.

Беру руль. Делаю, как он сказал.

С диким рёвом машина летит вперёд, набирая скорость.

Дух захватывает.

Трепещущая вибрация разгоняет кровь, адреналин бьёт в голову.

Впереди поворот. Выкручиваю руль слишком резко.

Машина влетает в сугроб и ревёт шинами в снегу.

— Газ можно отпускать, — подсказывает спокойно.

Убираю ногу.

Акмаль ставит коробку на паркинг, затем ручник.

Выходим из машины, выбираемся из сугроба.

К машине уже подгоняют другой автомобиль с лебёдкой.

Стоим в стороне, ждём, когда его джип вытащат.

— Злишься? — с чувством стыда, тихо.

— На что? Это просто сугроб, Рита. Через час ты будешь летать, как гонщик «Формулы-1».

Через час?..

— Замёрзла? — спрашивает. — Иди сюда, — берёт меня за руки, притягивает к себе, греет в объятиях. Мои руки засовывает в карманы своей куртки.

Нащупываю в одном из них скомканные капроновые колготки. Щёки вспыхивают. Мои?

В другом — холодная сталь огнестрельного оружия.

— Ты всегда носишь с собой набор для ограбления банка?

— Это обереги, — улыбается.

Спокойный. Уверенный.

Не мёрзнет даже.

Не переживает за тачку.

Не боится, что я могу прострелить ему живот, нащупав пистолет.

— Чьи колготки? — всё-таки спрашиваю.

Придавливает взглядом — становится стыдно за вопрос.

Наклоняется ближе, касается губами мочки уха, шепчет:

— Тебе напомнить?

— Акмаль Игоревич, всё готово, — доносится голос одного из участников спасательной операции.

Акмаль ведёт меня к водительскому месту, открывает дверь. Ждёт, пока сяду, обходит машину и устраивается рядом.

Теперь я чувствую себя увереннее.

Его сильная рука вместо руля лежит на моей коленке.

За эту ночь я открыла для себя две вещи:

1. Мне нравится гонять и быть за рулём.

2. Мне до дрожи в коленках нравится этот бандит.

Вдоволь накатавшись, Акмаль отвёз меня домой.

— Спасибо, — сидя на пассажирском у своего подъезда, уже скучаю по рулю и ощущению власти над огромным джипом.

— Я провожу, — выходит из машины.

— Не нужно, я знаю дорогу, — выхожу следом.

Но он настойчив.

Поднимается со мной, ждёт, пока я открою замок, и заходит в квартиру.

В первую секунду чувствую: что-то изменилось.

Акмаль смотрит мне в лицо, изучает, ждёт реакции.

Дверь в детскую распахнута.

А внутри… ничего.

Пусто.

Как будто я никогда не рожала. Как будто в этой квартире никогда не было детей.

Исчезли даже обои с облаками.

— Что ты натворил? — сипло от ужаса. — Кто тебе разрешил?! — дёргаю его за руку. — Верни всё на место! Ты слышишь?! Быстро верни! — тёплые слёзы греют замёрзшие после улицы щёки.

— Так будет лучше, — цедит строго.

— Да откуда ты знаешь, как лучше?! — ору ему в лицо. Истерика будущим штормом разматывает душу по стенам.

В этот момент ненавижу его.

Ненавижу себя — за то, что позволила. За то, что предала свою скорбь.

— Уходи! Иди нахрен! — зная, что для него эти слова не просто звук, толкаю его в плечо со всей силы.

Он молниеносно берёт меня в захват.

Сжимает сзади так, что нечем дышать.

Дёргает со злостью — ноги отрываются от пола. Встряхивает, как песочные часы.

— Если ещё раз меня пошлёшь — пожалеешь! — рычит в ухо, сдавливая до боли. — Так будет лучше, — уже спокойнее, но всё ещё не отпуская. — Это как вскрывать незажившую рану и удивляться, что болит. Дай ранам затянуться. — вбивает в мою голову с жестокостью.

Я всё ещё не верю, что у меня ничего не осталось. Ни вещей. Ни пелёнок. Ни даже запаха.

— Я не говорю тебе забыть, — отпускает меня и больше не трогает. — Но отпустить нужно.

— Уходи!

— Ты хорошо подумала?

— Убирайся!

Ненавижу. За то, что посмел влезть в самую душу. За то, что перевернул мой мир и отнял воспоминания.

Акмаль дёргает щекой, пронзая меня взглядом. Слегка прикусывает нижнюю губу.

Не проронив ни слова, уходит.

Почему-то кажется, что он больше не появится.