Мне, БЛЯТЬ, КОНЕЦ

ЭЗРА

На острове тихо — пугающе тихо.

Сигроув в это время года не блещет красотой: его берега истрепаны безжалостными океанскими ветрами, а небо затянуто тусклой, бесконечной серостью. Для большинства людей это унылое место — маленькое, изолированное, без соседей, без проплывающих мимо лодок и уж точно без любопытных туристов.

Но для меня? Оно идеально.

Место нетронутое. Беззаботное. Забытое остальным миром.

Может, если бы ветер не был таким жестоким, настойчивым, будто пытается прогнать чужаков обратно на материк — было бы еще лучше.

Но если бы я мог оставить Круз здесь, только для себя, навсегда?

Я бы оставил.

Зима в Сигроуве неумолима. Безжалостна. Тот холод, что проникает в душу и остается там.

В редкие дни, когда нет дождя, туман наступает такой густой, что не видно дальше нескольких шагов, превращая мир в туманное, приглушенное сновидение. Океан никогда не спокоен — всегда неспокоен, всегда ревет, будто хочет что-то сказать, да некому слушать.

Изредка выпадает снег. Но он никогда не задерживается — лишь мимолетная пыльца, которую едва успеваешь оценить, как она уже тает в мокрую кашу.

И все же я люблю это.

В этом есть что-то дикое, необузданное, будто это место существует полностью на своих условиях, равнодушное к чьим-либо ожиданиям. Без извинений — просто само собой.

Но да, я бы обошелся без ветра, ворующего мою шапку каждые пять минут. И без вечно сырых ботинок, сколько бы раз я ни ставил их сушиться к огню.

Маяк возвышается над скалистым берегом, его присутствие одновременно неколебимо и выветрено, стоя на страже единственного, почти разрушенного коттеджа, приютившегося в его тени. А дальше — мили и мили темной, безжалостной воды, простирающиеся во всех направлениях, насколько хватает глаз.

Он изолирован. Дикий. Безжалостен.

Это именно то, что мне нужно.

Я бывал здесь много раз, но никогда вот так. Никогда с кем-то еще. И уж точно никогда с великолепной заложницей.

Этот остров не нов для меня. Я знал о нем годами — одна из скрытых баз «Ассамблеи», место, где заключались сделки в темноте и перемещались грузы без следа. Трафик, контрабанда, тихие операции, никогда не попадавшие в новости, но формировавшие мир способами, которые большинство людей никогда не поймут.

Я приезжал сюда раньше, пожимал руки опасным людям и ходил по этим берегам, будто я неприкасаемый. Потому что таким и был.

Но сейчас? Сейчас все по-другому.

Потому что она здесь.

Она не принадлежит этому миру — даже близко. И все же я втянул ее в него, привязал к нему так, что уже не отмотать назад.

Я никогда не планировал возвращаться сюда вот так. Но в этот раз дело не в бизнесе. Дело в ней.

Круз спит на диване, спутанный клубок конечностей и хмурый взгляд даже в бессознательном состоянии.

Она красива той красотой, что подкрадывается незаметно, дикой и бескомпромиссной.

Дело не только в ее высоких скулах или полных губах, хотя они определенно действуют на меня.

Дело в том, как она движется, будто ей все равно, смотрит мир или нет, и в том, как она говорит именно то, что думает, без фильтров, без колебаний.

Она беспорядочная и упрямая, и настолько чертовски живая, что все остальное кажется тусклым в сравнении.

Даже сейчас, с ее темными вьющимися волосами, представляющими собой катастрофу, и наполовину снятым носком, я не могу отвести взгляд.

Она — хаос, обернутый в красоту, вся огонь и острота и нежность, о которой она сама не подозревает.

А я — конченый придурок.

Я просто надеюсь, что смогу вытащить из нее немного этой нежности со временем, потому что я не был на принимающей стороне уже довольно давно.

Я бы солгал, если бы сказал, что меня не привлекают ее острые углы так же сильно, как и мягкость, которую она так старается скрыть. В ее огне есть что-то опьяняющее, в том, как она не колеблясь скалит зубы, плюется ядом, когда ее загоняют в угол. Я люблю каждую ее сторону — ярость, борьбу, редкие моменты тепла, о которых она, наверное, даже не знает. Это всепоглощающе. Сводит с ума. И сейчас — совершенно вне моей досягаемости.

Я сделал все возможное, чтобы сделать коттедж пригодным для жилья, хотя называть его так — натяжка. Жилье смотрителя — одна спальня, едва достаточная для старого, продавленного матраса, прижатого к стене, тесная кухня, выглядящая так, будто ее не обновляли десятилетиями, и гостиная, в которой доминирует массивный дровяной камин — не предназначены для комфорта. Они предназначены для функциональности.

Едва-едва.

Мужчина, обычно живущий здесь, не колеблясь, согласился на небольшой отпуск, который я предложил. Он был уже далеко до того, как мы прибыли.

Я привез припасы — достаточно консервов, чтобы продержаться пару недель, хотя выбор не особо гурманский. Супы, бобы, немного сухих продуктов, которые быстро не испортятся. Аптечка с самым необходимым, потому что, зная ее, она понадобится. И достаточно дров, чтобы место не превратилось в ледник, по крайней мере ночью.

С водой не идеально, но придется обходиться. Старая система сбора дождевой воды тянется вдоль крыши коттеджа, питая ржавый бак за зданием. Она фильтрует воду ровно настолько, чтобы не убиться, но мне все равно придется кипятить ее перед питьем. Примитивная установка, немногим лучше, чем ночевка в лесу, но достаточно, чтобы выжить.

Пока что.

А электричество…

Единственная лампочка под потолком зловеще мерцает, когда я открываю кухонные шкафчики, и хаотичные тени расползаются по потрепанным столешницам. Я медленно вдыхаю, мысленно перебирая то, что осталось здесь — запылившиеся банки, частично использованные припасы, те самые предметы первой необходимости, которые говорят: кто-то здесь когда-то был, но никогда не планировал оставаться надолго.

С электричеством здесь всегда были проблемы. Несколько лет назад они установили небольшой массив солнечных панелей у маяка — ровно столько, чтобы поддерживать работу маяка без топлива. Панели также питают коттедж, но энергии, которую они дают, едва хватает. Пасмурные дни, как сегодня, истощают запасы быстрее, чем они успевают восполниться, и никогда не знаешь, когда свет погаснет полностью. Это просто еще одно напоминание, что это место никогда не предназначалось для комфорта.

«Ассамблее» плевать на роскошь. Им важна эффективность. Контроль. Это место существует для одной цели: склад. Наркотикам, которые мы перемещаем через него, не нужно электричество, плевать, если проводка устарела на десятилетия или холод пробирается сквозь щели. Вот и все, чем это место было для меня — перевалочный пункт, временная мера, место, чтобы войти, выйти и сделать то, что нужно.

Но теперь, с Круз, спящей на диване, ее хмурый взгляд смягчен усталостью, я смотрю на эти стены по-другому. Изоляция, тишина — они душат так, как я никогда не замечал раньше.

Холод в воздухе ощущается тяжелее, проникает под кожу и оседает глубоко внутри. Тишина тоже громче, густая от чего-то, чему я не могу подобрать названия. Это уже не просто пустой остров. Это место, где она выделяется — где ее присутствие, ее энергия нарушает покой так, что, казалось бы, не должно иметь значения. Но имеет.

Может, дело в том, как она смотрит на вещи, будто в этом забытом, утилитарном месте есть что-то, достойное внимания. Это заставляет и меня замечать вещи — грубую текстуру деревянных стен, как ветер завывает в щелях, далекий звук волн, разбивающихся о скалы. Все то же, что и всегда, и все же ощущается иначе.

Может, просто дело в ней. Может, просто в том, что она со мной делает. Но даже стоя здесь, в этом холодном, грязном пространстве, я не могу игнорировать, как все кажется немного… не так. Более живым. Так, как я даже не знал, что хочу.

Позади меня она шевелится, мягкий стон срывается с ее губ. Звук бьет прямо в член, мгновенно и нежеланно, особенно учитывая, что это, скорее, от боли, чем от чего-то еще. Я сжимаю зубы, проглатывая реакцию, но когда оглядываюсь через плечо, вид ее все равно выбивает воздух из легких.

Ее брови нахмурены, губы слегка приоткрыты, темные кудри разметались по одеялу, которым я укрыл ее ранее. Даже в дискомфорте в ней есть что-то, что пробирает под кожу, зарывается глубоко, не отпускает.

И на мгновение, всего на одно, это смягчает что-то внутри меня.

Ее волосы — кудрявое гнездо на макушке, спутанное и все еще покрытое соленой морской водой после поездки на лодке. Руки плотно скрещены на груди, а синяк на щеке выделяется резким пятном на бледной коже.

Даже сейчас, избитая и замерзшая, она все равно самое потрясающее, что я когда-либо видел.

Morte mea.

Я зову ее так с того самого мгновения, как впервые увидел.

Моя смерть.

Потому что она ею и является.

Я всегда знал, что она меня погубит, и вот я здесь, горы сворачиваю, чтобы сохранить ей жизнь.

Это ласковое прозвище обычно вызывает у нее раздражение на лице.

Кроме тех моментов, когда она в том плывущем состоянии после того, как ее как следует использовали, как хорошую маленькую шлюшку, которой она и является.

Ей точно нравится это прозвище, особенно когда я беру ее, стоящую на этих хорошеньких коленях для меня.

Я поправляю себя в штанах.

Отгоняя мысль, я возвращаю внимание к текущей задаче. Огонь в камине едва теплится, слабо мерцая против наступающего холода, и мне еще нужно проверить солнечный инвертор, пока не исчез последний дневной свет.

Снаружи ветер завывает в деревьях, стучит в окна, будто пытается пробраться внутрь, резкий контраст с тяжелой тишиной, растянувшейся между нами. Я настраиваюсь на холод.

Круз не смотрит на меня. Ее взгляд устремлен куда-то за окно, но я знаю ее достаточно хорошо, чтобы распознать бурю, зреющую под поверхностью. Тысячи мыслей проносятся в ее голове, запутанные и острые, и сомневаюсь, что хоть одна из них хорошая.

Наконец она говорит, голос хриплый от того, что накопилось внутри. Разочарование. Усталость. Может, даже страх, хотя она никогда не признается.

Она не отводит взгляд. Ее взгляд неумолим, несмотря на усталость, давящую на конечности. И затем, как я и знал, она задает вопрос, которого я боялся.

— Почему те люди похитили меня?

Ее голос звучит ровно, но в нем чувствуется острота — вызов, требование. Словно она бросает мне вызов солгать. Словно испытывает меня, не дам ли я ей какой-нибудь никчемный ответ, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

Я медленно выдыхаю, проводя рукой по лицу.

— Они просто пытались сделать свою работу, хотя сделали ее отвратительно.

Она напрягается, пальцы сильнее сжимают одеяло, будто это единственное, что держит ее на плаву.

Ее взгляд усиливается.

— Это не ответ.

Я должен был знать, что она не отпустит меня так легко.

Я откидываюсь на стену, скрестив руки, тяну время. Нет версии этого разговора, которая закончится хорошо, нет способа объяснить, не выставив себя еще хуже, чем я уже выгляжу.

— Им нужен был рычаг давления. Разменная монета.

Она издает короткий, лишенный веселья смех.

— Рычаг для чего? Что может быть настолько важным, что я им для этого понадобилась?

— Это сложно.

Это заслуживает еще один смешок.

— Конечно. — Она качает головой, будто уже ожидала этого ответа, уже готовилась к расплывчатым, бесполезным полуправдам, в которых я так хорош.

— Я же сказал тебе, это не тебя должны были схватить. Это все просто счастливое совпадение.

Произнося эти слова вслух, я понимаю, что они правдивы, и звучат не так саркастично, как я хотел. Я действительно чувствую себя счастливчиком, что она здесь.

И затем она снова смотрит на меня, глаза сужаются, прорезая тишину между нами.

— Зачем ты вообще пытался кого-то похитить?

Я вздыхаю, откидывая голову назад, к стене. Могу просто сказать это.

— Ее муж воровал у меня деньги. — Я пожимаю плечами.

Она замирает. Моргает. Переваривает.

Для «Ассамблеи» это не то чтобы из ряда вон, но для такой, как она, для нормального человека…

Ну. Наверное, это звучит безумно.

— Что?

Я смотрю на нее, челюсть сжата.

— Все, что сейчас важно — это не ты должна была быть там. Ты оказалась не в то время не в том месте.

Ее рот слегка приоткрывается, будто она хочет что-то сказать, но не знает, с чего начать.

— Значит... что? Ты собирался похитить другую женщину только потому что ее муж — кусок дерьма?

Я медленно киваю.

— Да.

Она не двигается, даже не моргает.

— Почему она должна платить за его грехи?

— Мы бы не причинили ей вреда.

Раздражение мелькает на ее лице.

— Ага. Так же, как не причинили вреда мне.

Моя челюсть сжимается.

— Этого никогда не должно было случиться, и человек, решивший, что быть с тобой таким грубым — хорошая идея, заплатил за эту маленькую оплошность.

Тишина растягивается между нами, густая и заряженная, прежде чем она наконец выдыхает, качая головой.

— Господи Иисусе.

Она прижимает руку ко лбу, будто пытается собрать воедино логику всего этого, пытается понять, как она впуталась в это.

— Так, дай мне понять правильно. Ты планировал похитить жену какого-то мужика, но вместо этого по ошибке взяли меня?

Я киваю один раз.

— Если кратко.

Ее смех недоверчивый, едва слышный.

— Невероятно.

Она отводит взгляд в сторону окна, и впервые с начала этого разговора я вижу это. Осознание того, что все это не было связано с ней, не по-настоящему, что она оказалась под перекрестным огнем того, частью чего никогда не просила становиться.

Но затем, после паузы, она снова говорит.

— И что теперь?

У меня нет ответа на это, по крайней мере, такого, который я могу ей дать.

И судя по тому, как напрягаются ее плечи, она тоже это знает.

— Думаю, будем импровизировать, — вру я.

Она сверлит меня взглядом.

— Мы оба знаем, что ты несешь чушь, и я думаю, если ты хочешь, чтобы я перестала планировать, как размозжить тебе голову ближайшим тупым предметом, ты дашь мне больше, чем это.

Этот огонь. Этот вызов. Даже сейчас от этого что-то сжимается внутри меня.

Я вздыхаю, проводя рукой по волосам.

— У меня есть план.

— Ага, без дерьма. — Ее голос сочится сарказмом. — Почему ты просто не мог отпустить меня? Зачем привез сюда?

Я встречаю ее взгляд, теперь серьезный.

— Потому что если бы я отпустил тебя, ты была бы мертва.

Она вздрагивает. Едва заметно, но я это вижу. Она начинает осознавать реальность.

Ее следующие слова тише.

— Мы здесь в безопасности?

— Пока да.

Она изучает меня, будто может вытянуть правду из меня одной лишь силой воли.

— А после «пока»?

У меня действительно нет ответа на это.

Затем она делает вдох и отворачивается.

— Я ненавижу тебя.

Я почти улыбаюсь.

— Знаю.

Она двигается, плотнее закутываясь в одеяло, и я знаю, что разговор окончен — пока. Но ее вопросы будут продолжаться, и в какой-то момент мне придется решить, сколько правды я готов ей дать.

Я отталкиваюсь от стены, направляясь к двери.

— Отдохни. — Она не отвечает. — Я обещаю позаботиться обо всем, — добавляю я. Позаботиться о тебе.

— Уверена, что так и будет, — сухо говорит она, но в ее голосе нет прежнего сопротивления. — Гребаный манипулятор.

Слова произнесены шепотом, но я все равно их слышу и поворачиваюсь к ней.

— Думаешь, это о контроле? Нет. Это о том, чтобы ты дышала, и я сделаю все, что потребуется.

Она может злиться на ситуацию, в которой мы оказались, но со временем она поймет, насколько хуже могло бы быть для нас обоих, если бы мы остались в Хэллоу-Ридж.

Направляясь к задней двери, чтобы проверить солнечные панели, я все еще чувствую ее взгляд на себе, тяжелый и неумолимый.

С ней всегда так.

Невыносимое притяжение, будто гравитация смещается, когда она рядом — будто сам воздух изгибается вокруг нее.

Даже сейчас, избитая и сломленная, она чертовски прекрасна — ее неповиновение горит под усталостью, болью, хаосом.

Она должна быть в ужасе. Должна отступать, сжиматься в комок.

Но нет.

Она встречает шторм лицом к лицу, глаза яростны, подбородок вздернут, бросая вызов миру сломать ее.

И Боже, прости меня — я хочу быть тем, кто будет стоять рядом с ней, когда мир попытается.

Мне, блять, конец, полностью и бесповоротно, и худшая часть?

Я не хочу, чтобы меня спасали от этого.

Так не должно было случиться.

Не так. Не так чертовски скоро.

Но может — может, это именно то, что мне было нужно.