ЖЕНЩИНА, ИСТЕКАЮЩАЯ КРОВЬЮ НА КОВРЕ МОЕГО ОФИСА

ЭЗРА

За моим окном город тих, его ритм медленен и привычен. Где-то на улице мигает свет на крыльце, и вдалеке собака лает один раз и затихает. Большинство окон уже темны — люди погрузились в свои жизни, свои рутины, свои маленькие обязательства, в которые они убедили себя, что выбрали их сами. Интересно, каково это.

Выбор.

Свобода.

Я не знаю.

Мой день начался как всегда — ранние встречи с людьми, которых я презираю, телефонные звонки, больше похожие на плохо завуалированные угрозы, то же осторожное балансирование, удерживая своих людей в узде и убеждая тех, кто надо мной, в моей лояльности.

Неважно, что я никогда этого не хотел. Что я не просил родиться в семье, которая вырезает свое наследие на коже сыновей, как клеймо.

Что я сжег бы все дотла, если бы думал, что у меня есть шанс выжить в огне.

«Ассамблея» — это не просто какое-то тайное общество, о котором шепчутся в задних комнатах — это машина, веками отлаженная и самоподдерживающаяся. И моя работа? Поддерживать ее работу. Обеспечивать уплату долгов, устранение угроз и сохранение власти. Так же, как мой отец до меня, и его отец до него, каждый из которых нашел раннюю могилу как прямой результат.

У меня никогда не было возможности уйти.

Не без пули в голове. Иногда это кажется лучшей альтернативой.

Мое имя имеет вес, одного моего присутствия достаточно, чтобы мужчины вдвое крупнее отводили глаза. Но уважение — это валюта, которую я перестал тратить давным-давно. Страх эффективнее.

В большинстве дней этого достаточно. В большинстве дней я могу переварить кровь на своих руках.

Но бывают ночи, подобные этой — ночи, когда прошлое настигает меня, когда я вспоминаю, что не владею своей жизнью, что я просто еще один винтик в хорошо смазанной машине «Ассамблеи».

Стук в дверь моего кабинета раздается как раз в тот момент, когда я тянусь за виски на столе. Уже за полночь. Слишком поздно для дел, слишком рано для хороших новостей.

Я уже знаю, что это за новости. Чувствую нутром, или, может, это паническая стаккато стука.

Дверь распахивается, и двое моих людей втаскивают внутрь сопротивляющееся тело. Кровь размазывается по ковру в моем кабинете.

Я медленно выдыхаю, ставя бокал.

Женщина, истекающая кровью на ковре моего кабинета — не Ари Силас.

У нее мешок на голове, но темные вьющиеся волосы, выбивающиеся из-под него, не оставляют сомнений. Отличительный признак, от которого меня пронзает током.

Это выглядит слишком знакомо — до тревожного знакомо — и я молюсь как в аду, чтобы мой разум играл со мной злую шутку. Чтобы это было просто совпадение, просто кто-то с отдаленным сходством. Должно быть так.

Потому что если это она…

Нет. Это не она. Не может быть.

Это просто то, как она поселилась в моих мыслях, как каждая бродячая мысль, кажется, находит путь обратно к ней. Вот и все. Это единственная причина, по которой я вижу ее там, где ее быть не может.

По крайней мере, я продолжаю говорить себе это, пока мой взгляд скользит по каждому до боли знакомому дюйму ее тела, желудок скручивается все сильнее с каждой секундой.

Зрение затуманивается, и кровь стучит за глазами, неумолимый гул, заглушающий все остальное.

Трое моих людей парят вокруг нее, как стервятники, и Доминик срывает мешок с ее головы с той же небрежной силой, с какой швырнул ее на пол — едва десять секунд спустя после того, как ворвался в мою дверь с ней, перекинутой через плечо, как мешок с зерном.

Комната плывет.

Ее лицо — месиво — в синяках, измазано грязью и потом, крошечные порезы портят кожу вдоль скулы. Волосы — катастрофа, спутанные и дикие, и она раздраженно выдыхает, сдувая непослушный локон с лица, прежде чем исподлобья метнуть в меня горящий взгляд.

Это она. И я не знаю, какого хрена за путаница, но осознание бьет как кувалдой.

Пульс зашкаливает, ярость вспыхивает в венах так быстро, что удивительно, как я не взрываюсь прямо здесь и сейчас.

Все мое тело горит от этого — я чувствую дрожь, сотрясающую меня, едва сдерживаемую, едва контролируемую.

Я заставляю себя не двигаться. Заглушить все это внутри. Потому что то, что будет дальше, потребует твердой руки.

Она двигается, плечи напряжены, запястья все еще связаны за спиной. Шок присутствует — вырезан на линиях ее лица — но он вторичен по сравнению с чем-то более острым, более яростным. Да, ей страшно, но главным образом? Она в ярости.

И когда ее взгляд встречается с моим, это как удар молнии прямо в живот.

Она — дикий котенок, сплошные когти и зубы, сжатая, будто ждет идеального момента, чтобы вонзить их в меня. Я почти ожидаю, что она выплюнет яд, зашипит и щелкнет зубами — но она этого не делает.

И я благодарю всех богов, что она этого не делает.

Потому что если бы она это сделала, если бы дала хоть малейший намек на то, что мы что-то значили друг для друга, мне бы не оставалось ничего, кроме как убить каждого мужчину в этой комнате. И я бы сделал это. Не колеблясь. Ради нее.

Я приседаю перед ней, сжимаю ее подбородок пальцами. Она сразу же дергается назад, сопротивляясь инстинктивно, но когда я снова ловлю ее, она замирает. Не от страха — никогда не от страха — а от чистого, изможденного вызова. Она подчиняется, неохотно, ее дыхание вырывается короткими толчками, кожа теплая под моими пальцами.

Худший возможный момент для того, чтобы мой член дернулся о ширинку, но он все равно это делает. Мы оба знаем почему.

Я поворачиваю ее лицо, осматривая повреждения. Ее щека покрыта багрово-красными и фиолетовыми синяками, в самой высокой точке рассечена ровно настолько, чтобы мое давление подскочило.

Она не произносит ни слова.

Она просто смотрит, ее карие глаза — темные и немигающие — пронзают меня насквозь, словно лезвие.

Я хочу не просто ее покорности.

Я хочу каждый ее осколок — разбитый, не находящий дыхания.

Мышца на челюсти дергается, вена на лбу пульсирует от силы едва сдерживаемой ярости.

Я отпускаю ее и встаю, но взгляд не отрываю.

— Кто, блять, это с ней сделал? — мой голос спокоен. Слишком спокоен.

Тишина.

Доминик переминается, руки в карманах, взгляд мечется куда угодно, только не на меня. Я уже знаю ответ. Просто хочу услышать, как он скажет это.

Но прежде чем он успевает открыть рот, я вынимаю пистолет из кобуры и пускаю пулю между его глаз.

Треск выстрела едва регистрируется сквозь рев в голове.

Он облажался слишком много раз, и я был терпелив достаточно долго. Но это? Это была последняя капля. И он даже не знал, что настоящая причина, по которой я его застрелил, была не только в том, что он причинил ей боль.

Хотя сейчас это единственная причина, которая, блять, имеет значение.

Я снова смотрю на нее и сразу жалею, что не заставил его сначала страдать.

Его тело обмякает, но мои люди по обе стороны от него двигаются быстро, подхватывая его, прежде чем он успевает завалиться вперед — прежде чем его никчемный труп может хоть немного задеть ее. Они хватают его за локти, выволакивают из комнаты без единого слова.

Тишина, оставшаяся после, густая.

Тяжелая.

Удушающая.

Вся эта ситуация — как смотреть на аварию в замедленной съемке, а я идиот, оставшийся лежать на дороге.

Я ожидаю, что она закричит или как минимум впадет в дикую истерику, но самая сильная реакция, которой мне удалось от нее добиться, — это легкое вздрагивание от звука выстрела и последующий взгляд, полный отвращения, на капли крови, попавшие ей в волосы и разбрызганные по плечам.

Я убираю пистолет обратно в кобуру, наконец отрывая взгляд от нее, и начинаю мерить шагами комнату, размышляя, каким должен быть мой следующий шаг.

Я доверял Силасу, он годами был нашим бухгалтером. Но в последнее время мой парень, кажется, стал жадным, уже некоторое время снимая деньги сверху с наших счетов.

Я недавно обнаружил финансовые несоответствия и решил разобраться тихо, нацелившись на его жену.

Я планировал использовать ее как рычаг, чтобы заставить его вернуть украденные средства и держать рот на замке касательно дел «Ассамблеи», и решил, что сделать это в праздники заставит его действовать быстрее.

Я был уверен, что вопросы его детей о том, где мама, подтолкнут его к действию. Я был достаточно любезен, чтобы подождать хотя бы до окончания Рождества.

Угрожать Ари было бы эффективнее, чем напрямую противостоять ее мужу, но вот мы, блять, здесь; темноволосая красавица сидит на полу передо мной, вся в синяках.

Она совсем не похожа на описание женщины, которую я велел Доминику схватить — и не трогать, прежде чем привести ко мне.

Я не знаю, какого хрена он так ошибся или что, блять, мне теперь с ней делать, но я точно знаю, что это не будет так просто, как сказать моим людям, что мы ошиблись.

Особенно учитывая планы, которые у меня в разработке.

Если они узнают, что я знаю ее — и что она мне небезразлична — они и не подумают использовать ее против меня. Люди, которыми я себя окружил, не лояльны, потому что восхищаются мной; они лояльны, потому что боятся меня. Но лояльность — штука хрупкая, построенная на правильной комбинации угрозы и манипуляции.

Большинство из этих людей? Они бы продали собственных матерей, если бы цена была правильной. Они бы обернулись против меня в мгновение ока, если бы думали, что это поможет им подняться на ступеньку выше по лестнице, укрепить свое положение или всадить пулю в затылок кому-то другому, чтобы занять его место. Я работаю с ними достаточно долго, чтобы знать реальность этой жизни — как только ты думаешь, что они твои союзники, ты проиграл.

Вот почему я не могу позволить им узнать о ней. Не могу позволить им увидеть, как она пробралась мне под кожу и живет там.

«Ассамблея» процветает за счет секретов, за счет рычагов давления, за счет использования того, что тебе дорого, против тебя. Если они узнают, как сильно она мне дорога, как много она для меня значит, они используют ее. Будут угрожать ей, причинять ей боль, может, и хуже, просто чтобы посмотреть, что я сделаю, чтобы ее защитить. Что они могут сделать, чтобы вывести меня из равновесия, винтик за винтиком.

Я так долго держал ее на расстоянии вытянутой руки, не позволяя себе подходить слишком близко, и это работало — пока что. Но бывают моменты, когда мир затихает и моя защита ослабевает, и я почти могу забыть все причины, по которым я не могу обладать ею так, как мы оба так отчаянно нуждаемся.

Пока.

Секс — это никогда не было всем, чего я хотел.

Я хочу каждую гребаную частичку ее.

Навсегда.

Но в конце концов, я не могу позволить себе быть слабым. И последнее, что мне нужно — чтобы кто-то увидел эту слабость и использовал ее.

Я просто выжидал время, пока не смогу сделать это, не подвергая ее опасности.

Моя челюсть снова сжимается, и я достаю телефон, чтобы написать кому-то из моей медицинской команды. Я не могу выносить вид ее такой ни секундой дольше, и вдобавок мне нужно, чтобы кто-то пришел и разобрался с трупом.

Я опускаюсь на колени перед ней и обыскиваю ее карманы в поисках телефона.

Она пытается вывернуться, но я снова сжимаю ее лицо, заставляя смотреть мне в глаза.

— Прекрати.

Я колеблюсь на долю секунды. Я знал, каково это будет, если она когда-нибудь узнает, почему я держал ее на расстоянии, и судя по тому, как она сейчас на меня смотрит, я был прав.

Она думает, что ненавидит меня — и может, так и есть. Но ненависть — это просто страсть в другой маске. Все, что мне нужно — время, чтобы показать ей, что никто другой никогда не будет знать ее, жаждать ее или защищать ее так, как я. Даже если для этого придется разрушить ее мир, чтобы вписать ее в свой.

Она уступает, гораздо быстрее, чем я ожидал, и я нахожу то, что ищу, встаю и использую ее лицо, чтобы разблокировать устройство. Затем я делаю единственный следующий шаг, который могу придумать.

— Какого черта тебе надо? — спрашивает она. Звук ее голоса застает меня врасплох, вырывая из сосредоточенности на длиннющем сообщении, которое я только что набирал на ее телефоне — для ее семьи и Куинн, — что я делаю ей сюрприз в виде короткой поездки.

Связь там, куда мы едем, так себе, но она сделает все возможное, чтобы держать их в курсе, что она в безопасности.

Не знаю, купятся ли они, потому что прошло несколько месяцев с тех пор, как мы были вместе, и не знаю, знала ли ее семья обо мне вообще, но это лучшее, что я могу придумать.

Я прекращаю мерить комнату шагами и снова встаю перед ней, глядя на нее сверху вниз.

— Не тебя, котенок. Но, похоже, нам все равно придется какое-то время побыть вместе.

🌊

Сейчас глубокая ночь, когда я решаю, что она не может больше здесь оставаться.

Она спит, свернувшись калачиком в углу моей кровати, как раненое животное, пытающееся стать невидимым. Синяки на ее лице потемнели, и каждый раз, когда я смотрю на нее, чувствую, как тиски сжимаются вокруг моего сердца.

Она не должна быть здесь.

Она этого не заслуживает.

Именно от этого я пытался ее защитить, именно поэтому никогда не подпускал слишком близко — даже несмотря на то, что хотел ее больше, чем свой следующий вдох.

Мое решение держать ее в своей комнате было продиктовано не добротой, хотя к ней я мягче, чем к кому-либо, кого я знал. Это была стратегия — способ убедиться, что никто другой не сможет до нее добраться.

Но это также и уязвимость.

Если они узнают, как много она для меня значит, ей конец.

Такого никогда не должно было случиться. Я держал дистанцию не просто так, всегда наблюдая, но никогда не позволяя себе обладать ею полностью. И все же она здесь, ворвалась в мою жизнь самым ужасным из возможных способов.

Я двигаюсь тихо, хватая сумку, которую спрятал под кроватью ранее. Она уже собрана: еда, одноразовый телефон, наличные.

Эта ситуация вынуждает меня действовать, но, может, это и к лучшему. Мои планы уже были в движении; это просто ускорило график.

Я присаживаюсь рядом с ней, моя рука замирает возле ее плеча.

— Круз, — шепчу я.

Она шевелится, хмурясь, когда ее глаза распахиваются. В тот момент, когда она понимает, что это я, ее тело напрягается, и она пытается сесть.

— Что теперь? — огрызается она, голос полон смеси гнева и усталости.

— Мы уходим, — говорю я, тон низкий, но твердый.

— Уходим? — Она горько смеется. — Что, решил похитить меня заново?

Я выдыхаю, потирая переносицу.

— Я тебя, блять, не похищал, — Но да, сейчас я это сделаю, не говорю я. — Ты должна понять — если ты останешься здесь, они причинят тебе боль. Они убьют тебя.

— Почему? — требует она, голос повышается. — Почему я вообще здесь? Зачем ты втянул меня в это? Какого черта происходит, Эзра?

То, как она произносит мое имя, бьет под дых, но я отбрасываю это чувство. Я не могу объяснить все — не сейчас.

— Это сложно, — говорю я, хватая ее за руку и поднимая на ноги.

Она вырывает руку.

— Сделай это простым.

Нет времени на это. Мое терпение лопается.

— Потому что я часть «Ассамблеи», Круз. Этого объяснения достаточно?

Ее глаза расширяются, и на мгновение кажется, что она сейчас начнет спорить. Но затем она качает головой, бормоча себе под нос:

— Конечно ты, блять, его часть.

Ее реакция ранит сильнее, чем я думал, когда представлял, как она узнает.

— Слушай, я объясню позже. Сейчас нам нужно идти.

Я не даю ей шанса возразить. Я хватаю ее за запястье, не грубо, но достаточно крепко, чтобы она поняла — выбора у нее нет.

Мы бесшумно скользим по коридорам. Мои люди либо спят, либо слишком уверены в своей безопасности, чтобы ожидать от меня незапланированных изменений.

Идиоты, каждый, блять, до единого.

Когда мы приближаемся к выходу, Круз тянет меня за руку.

— Какой у тебя план, Эзра?

Я оглядываюсь на нее.

— Мой план — сохранить тебе жизнь. Это все, что тебе нужно знать сейчас.

Может быть, так и должно было случиться.

Я ждал весенних каникул, чтобы сделать свой ход, выжидал, все подготавливая идеально. Но сейчас? Сейчас мне не нужно ждать. Она здесь. На пути, надеюсь, к тому, чтобы оказаться вне их досягаемости. И с этим все меняется — все сдвигается быстрее.

Так лучше.

Быстрее.

Потенциально чище.

По крайней мере, я так себе говорю.

Но если я проиграю, она заплатит цену.

Мы оба заплатим.

Когда мы выходим в ночь, она дрожит от холода. Я притягиваю ее ближе, укрывая от самого сильного ветра. Она не сопротивляется.

— Куда мы идем? — ее голос теперь мягче, в словах слышится нотка смирения.

— В безопасное место, — бормочу я, хотя ложь горчит на языке.

Потому что правда в том, что безопасных мест нет. Не от того, что грядет. Не от хаоса, который вот-вот пронесется по всему, что я построил.

И когда пыль осядет, я останусь стоять в руинах, вынужденный смотреть в лицо последствиям того, что отправил все свои тщательно продуманные планы прямо в ад.