ДОМОХОЗЯИН

КРУЗ

Почти тревожно, насколько это нормально — как все вернулось на свои места после хаоса последних нескольких недель.

Куинн сидит, скрестив ноги, на диване рядом со мной, ее лицо сияет, пока она размахивает руками, рассказывая какую-то нелепую историю о Джеке. Ее смех наполняет комнату, яркий и безудержный, и он пробуждает во мне легкость, которой я не чувствовала, кажется, целую вечность.

Как будто мы отмотали время назад, к тем временам, когда все было просто. Когда были только мы вдвоем, подкалывающие друг друга за кофе и плохими решениями, когда наши жизни все еще были в основном нетронуты «Ассамблеей». Только теперь все кажется яснее и ярче.

Вероятно, потому что мы обе теперь знаем, как легко все может перевернуться с ног на голову или быть отнято целиком.

Она до сих пор понятия не имеет о настоящей причине, по которой мы с Эзрой уехали вместе, и не знает, что именно он организовал падение «Ассамблеи» — или что он вообще был ее частью. И я думаю, так лучше.

Она знает, что я упала с пирса, но не знает, как или почему, и никогда не расспрашивала об остальном. Эзра пугающе хорош в сокрытии того факта, что в него стреляли, вероятно, потому что это был не первый раз.

Та версия Эзры, которой он так много поделился со мной, не дает никому другому права на самые сломленные части его, и мне даже нравится, что я единственная, кто когда-либо увидит все его грани.

Если Куинн и заметила что-то неладное, она, должно быть, списала это на усталость, и я никогда не давала ей повода думать иначе. Я была больна, когда мы вернулись — действительно больна — но позволила ей поверить, что это просто от холода. Так было проще. Некоторые вещи лучше оставить погребенными.

Я смотрю на кухню, где Эзра легко двигается в пространстве. Он режет овощи, спиной к нам, вид его такой чертовски домашний, что это, честно говоря, сюрреалистично. Его рукава закатаны, худые мышцы предплечий играют, пока он работает, и если бы мы были одни, я бы, наверное, сейчас залезала на него, как на дерево.

Куинн следит за моим взглядом и усмехается.

— Он серьезно вживается в роль «домохозяина»?

Я закатываю глаза, но улыбка трогает губы.

— Он любит быть занятым.

Занятым, чтобы держать ум занятым, пока он работает над исцелением и построением новой жизни, но также, думаю, ему нравятся все те нормальные, скучные вещи, которых он был лишен. Он с головой уходит в преподавание — судебная психология действительно его страсть, что кажется ироничным, учитывая его прошлое, но он в этом хорош. Студенты его любят, даже если немного побаиваются.

Вне работы он выясняет, какова жизнь без «Ассамблеи», диктующей каждый его шаг. Он начал бегать, готовит больше, чем когда-либо, и каким-то образом заинтересовался ремонтом старых часов, из всех вещей. Странно наблюдать, как кто-то настолько способный на разрушение находит утешение в чем-то столь деликатном, как крошечные, замысловатые шестеренки.

И даже несмотря на то, что «Ассамблея» все еще существует — что-то настолько большое не исчезает за одну ночь — он сделал все возможное, чтобы перестроить вещи, отсеять худшие элементы и создать то, что больше не действует в тени. Он никогда не освободится от этого полностью, но, может, сможет преобразовать это во что-то, что не уничтожает все, к чему прикасается.

— Занят или одержим тем, чтобы ты достаточно ела? — острит она, толкая меня плечом.

— И то, и другое, — признаю я, качая головой. — Думаю, он убежден, что я развалюсь, если он перестанет нависать надо мной на пять секунд.

В какой-то момент это могло быть правдой. Было время, когда я чувствовала, что просто играю роль — делаю то, что ожидалось, формируя себя в то, чем, как я думала, должна быть, чтобы выжить. Но сейчас? Мое нынешнее положение, видение моего будущего? Это все, что нужно, чтобы держать меня в целости.

Я больше не просто реагирую на хаос; я выбираю свой собственный путь. Не знаю точно, как выглядит будущее, но знаю, что оно мое. Я не связана ожиданиями, не скована бременем прошлого.

Я чувствую себя свободной. И этого достаточно.

Куинн откидывается на диван, ее улыбка смягчается.

— Можешь ли ты винить его?

Она понятия не имеет, но что она знает — это та Круз, которой я всегда была для нее — комок нервов, в ужасе от того, что ждет за каждым углом, шар гребаной тревожности.

Она предполагает, что это та Круз, которую узнал Эзра, но чего она не знает — та версия ее лучшей подруги давно мертва, и у него есть целый другой список причин беспокоиться обо мне.

Ее слова на мгновение зависают в воздухе, и я смотрю на свои руки, теребя их на коленях.

— Нет, — тихо говорю я. — Не могу.

Она не давит, не просит большего. В этом вся Куинн — она всегда знает, когда позволить тишине говорить, и я всегда любила ее за это.

Запах чего-то вкусного доносится в комнату, и Эзра выходит из кухни, вытирая руки кухонным полотенцем. Он смотрит на нас двоих, его выражение мгновение нечитаемо, прежде чем его губы дергаются в маленькой, такой свойской ему улыбке, неохотной, будто он на самом деле не знает, как позволить себе быть счастливым и чувствовать себя в безопасности, но он старается.

— Обед почти готов, — говорит он, его голос спокоен, но тверд, будто он уже решил, что мы будем есть, нравится нам это или нет. Думаю, некоторые его части никогда не изменятся, и я, честно говоря, даже рада, что требовательная часть его осталась.

Он может командовать мной когда угодно.

Куинн взрывается смехом.

— Ты посмотри на него, такой домашний и властный. Я впечатлена.

Она видела те его стороны, что он всегда показывал остальному миру, и даже те части резко контрастируют с тем человеком, которым он является, когда он со мной.

Думаю, Куинн, Джек и все остальные просто предполагают, что я смягчила его.

И, наверное, я смягчила… но он стал мягче сейчас по целой куче других причин.

Гнет «Ассамблеи» наконец спал с его плеч — не полностью исчез, потому что такое никогда по-настоящему не исчезает, но оно больше не давит на него так, как раньше. Он больше не оглядывается постоянно через плечо, не просчитывает каждый шаг, как человек, ожидающий ножа в спину.

А потом был остров. То время что-то изменило в нем. Оно обнажило нас до самой первозданной версии нас самих, заставило столкнуться с тем, что мы, возможно, иначе проигнорировали бы. Там он позволил себе быть уязвимым, возможно, впервые в жизни. Позволил мне увидеть его.

Но больше всего, думаю, он стал мягче, потому что наконец у него есть пространство, чтобы быть таким. Нет нависающей угрозы, нет обязательств, тянущих его обратно во тьму. Он выясняет, что значит быть просто Эзрой — не пешкой в чьей-то игре, не человеком, связанным секретами и выживанием. Просто собой.

Просто моим.

Эзра приподнимает бровь на нее.

— Кто-то должен держать вас двоих в живых. Если бы не мои потрясающие кулинарные навыки, я почти уверен, вы бы с радостью объедались мимозами, съедали пару виноградин и кусочек сыра и называли это бранчем.

Я фыркаю, качая головой, пока он исчезает обратно на кухню.

— Он не ошибается.

Куинн наклоняется ближе, ее голос падает до заговорщического шепота.

— Ты счастлива?

Вопрос застает меня врасплох, но когда я думаю об этом, ответ прост.

— Ага, — говорю я. — Думаю, да.

После всего — после того, как он разорвал мою жизнь на части и скрупулезно собрал ее обратно — я действительно в это верю.

Когда обед готов, Эзра приносит все на подносе, ставя его на журнальный столик перед нами. Он тих и внимателен, как всегда, когда сосредоточен на заботе обо мне.

Куинн приподнимает бровь, глядя на него, пока он разливает напитки для нас. Мой — без алкоголя.

— Знаешь, ты задаешь очень высокую планку для остальных. Когда я расскажу Джеку об услугах, которые ты сегодня предоставил, его главной целью будет переплюнуть тебя в следующий раз, когда девичник будет у нас.

Эзра усмехается, его взгляд перескакивает на меня.

— Пусть попробует.

Звучит потрясающе, на самом деле; они двое постоянно пытаются перещеголять друг друга в том, кто лучший хозяин, а мы с Куинн пожинаем все плоды. Запишите меня.

Хотя, полагаю, теперь у меня пожизненное членство.

Я не могу удержаться от смеха, звук кажется легче, чем был за последние недели. Когда мы приступаем к еде, мы трое легко входим в ритм, в ту болтовню, что ощущается как дом.

Я не думала, что окажусь здесь — даже близко. Но сидя здесь, в окружении людей, которые важны для меня больше всего на свете, я понимаю, что именно здесь я и хочу быть.