Месяц после той ночи я жила в режиме нон-стоп.

Шесть утра: подъём, Лиза, сад, офис. Два часа дня: выезд на участок под Рязанью, замеры, фото, заметки. Восемь вечера: домой, ужин, сказки, сон дочки. Одиннадцать ночи: эскизы, чертежи, созвоны с Ветровым. Два часа ночи: сон, в котором мне снились линии, стены и его руки.

Я похудела ещё на три килограмма. Не специально — просто забывала есть. Лена приходила, смотрела на мои впалые щёки, качала головой, но молчала. Она видела: я живу. Пусть на адреналине и кофеине, но живу.

Кирилл затих — звонил только через адвоката. Подписал все бумаги, кроме согласия на алименты. Тянул. Его новая тактика: сделать вид, что меня не существует.

Виктория удалила все совместные фото из инстаграма. Я проверяла. Да, проверяла. Каждый день, как наркоман, заходила на её страницу, смотрела на её улыбку, её тренировки, её новую жизнь без Кирилла. Она либо страдала, либо притворялась, что ей всё равно. Я не знала, что хуже.

Ветров...

С Ветровым было сложно.

После той ночи на кухне он словно отпустил контроль. Не всего себя — он никогда не отдавал себя целиком. Но стал мягче. Начал присылать мне сообщения без повода: «Как твой день?», «Ела?», «Лизе привет».

Он приезжал на участок раз в три дня. Мы ходили по периметру, я показывала, где будет дом, где терраса, где сад. Он слушал, задавал вопросы, иногда спорил. Ни разу не прикоснулся. Ни разу не зашёл за профессиональную грань.

На пятом замере я не выдержала.

— Ты меня избегаешь?

Он стоял у кромки леса, смотрел на озеро. Солнце садилось, окрашивая воду в цвет старой меди.

— Нет.

— Тогда почему?..

— Потому что если я начну, я не смогу остановиться. — Он повернулся. — А здесь, на участке, мы работаем. Я не хочу смешивать.

— Уже смешали.

— Значит, не надо усугублять.

— Ты боишься меня?

Он усмехнулся — коротко, без веселья.

— Я боюсь не тебя. Я боюсь того, что чувствую, когда ты рядом.

Я подошла ближе. Мы стояли в пяти шагах друг от друга. Расстояние, которое можно преодолеть за секунду. И за вечность.

— И что ты чувствуешь?

— Не спрашивай.

— Саша.

— Не дави, Анна.

Он отвернулся. Пошёл к машине. Я осталась стоять у озера, сжимая в руках лазерную рулетку, и чувствовала, как внутри закипает злость. На него. На себя. На этот дурацкий танец, в котором мы оба делали вид, что не хотим друг друга.

Он уехал. Я села в свою машину, завела двигатель и минуту сидела, уставившись в лобовое стекло. Лес отражался в нём — тёмный, настороженный.

Позвонила Лена.

— Ты где?

— На участке. Еду домой.

— Кушать будешь?

— Не хочу.

— Будешь. Я суп сварила. Приезжай.

Лена умела командовать так, что не хотелось спорить.

Я приехала. Съела тарелку борща, вторую, выпила компот. Лиза сидела рядом, рисовала фломастерами дом — квадрат с треугольной крышей и дверью в виде арки. Моя дочь уже проектировала.

— Мама, а у дяди Саши есть дом?

— Будет. Я его строю.

— А я могу там жить?

Я посмотрела на рисунок. На кривую арку, на синее небо над квадратом, на жёлтое солнце с красными лучами.

— Не знаю, зайка. Пока не знаю.

Лена дождалась, пока Лиза уснёт, и пришла на кухню. Села напротив. Разлила чай.

— Рассказывай.

— Нечего рассказывать.

— Ты вся на нервах. Кирилл? Ветров? Что?

— Ветров. — Я выдохнула. — Он отстранился. Говорит, боится чувств.

— О, классика. — Лена отхлебнула чай. — Мужчины в его возрасте делятся на два типа: те, кто бежит от чувств, и те, кто в них тонет. Саша бежит. Всегда бежал.

— Ты его знаешь лучше меня.

— Не лучше. Дольше. — Она помолчала. — Хочешь совет? Не догоняй. Пусть бежит. Если ему нужно — вернётся. Если нет...

— Если нет, я останусь с синяками на сердце.

— Ты уже с ними. Вопрос — дашь ли ты им зажить или будешь ковырять.

Я смотрела на чай — тёмный, как вода в озере. В нём отражалась я — уставшая, потерянная, но не сломленная.

— Я люблю его, Лен.

Слова вырвались сами. Я не планировала их говорить. Не готовилась. Они просто пришли — как дождь в апреле, как боль после анестезии.

Лена поставила кружку.

— Ты уверена?

— Нет. Я вообще ни в чём не уверена. Но когда он рядом, я перестаю дышать. Когда его нет — мне физически больно. Как будто вынули часть рёбер.

— Это любовь. Или зависимость. Грань тонкая.

— Какая разница? И то, и другое разрушает.

— Или строит. — Лена накрыла мою руку своей. — Помнишь маму? Она говорила: «Любовь — это как архитектура. Если фундамент кривой, всё рухнет». У вас с Сашей кривой фундамент. Ты пришла к нему через боль, он принимал тебя через сделку. Это не кирпичи, это песок.

— Но я чувствую...

— Чувства обманывают. Особенно когда ты уязвима.

— Ты не веришь в нас?

— Я не верю в него. — Лена вздохнула. — Саша — человек-одиночка. Он годами выстраивал стены, чтобы никто не проник внутрь. Ты первая, кому он позволил подойти так близко. Но это не значит, что он готов впустить тебя до конца.

— А что значит?

— Что ты — эксперимент. Над которым он боится потерять контроль.

Я убрала руку.

— Ты жестока.

— Я реалистка. — Лена встала. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. По-настоящему. С мужчиной, который скажет «я тебя люблю» не после оргазма, а в обычный вторник, когда у тебя насморк и ты в старом халате.

— Таких не бывает.

— Бывают. Просто ты их не искала. Всегда брала тех, кто брал тебя сам.

Она ушла. Я осталась на кухне, одну, в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов.

Достала телефон. Написала Ветрову:

«Ты боишься не чувств. Ты боишься, что я увижу тебя настоящего и уйду».

Ответ пришёл через десять минут:

«А ты уйдёшь?»

Я набрала:

«Не знаю. Я ещё не видела».

Он не ответил.

Я не спала всю ночь. Смотрела в потолок, слушала дыхание Лизы в соседней комнате. В голове крутились чертежи, его слова, её лицо.

Виктория.

Я снова зашла на её страницу. Новая фотография: она в спортзале, в розовых лосинах, улыбается в камеру. Подпись: «Новое утро — новая я».

Новая я.

Я захлопнула телефон.

Ненависть — плохой советчик. Но иногда она — единственное, что держит на плаву.

На следующее утро Ветров прислал сообщение: «Приезжай на участок в субботу. Будет геодезист. Нужны твои замеры».

Сухо. Деловито. Как будто между нами ничего не было.

Я ответила: «Буду».

Суббота наступила слишком быстро. Я приехала на участок одна, в джинсах и ветровке, с рюкзаком за плечами. Геодезист уже возился с инструментами на краю поляны. Ветрова не было.

— Он будет через час, — сказал геодезист, пожимая мне руку. — Задержался в офисе.

Я кивнула. Достала лазерную рулетку, блокнот, принялась замерять перепады высот. Цифры ложились на бумагу ровными рядами, успокаивая нервы.

Через час приехал Ветров.

Чёрный джип, тёмные очки, белая рубашка с закатанными рукавами. Он вышел из машины, и я снова забыла, как дышать. Проклятье.

— Привет, — сказал он, подходя.

— Привет.

Мы стояли в двух метрах. Геодезист копался в приборах, делая вид, что не замечает напряжения.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он.

— Врунья. Я не спала три ночи.

— Из-за меня?

— Из-за тебя. Из-за проекта. Из-за жизни. — Я пожала плечами. — Какая разница?

Он снял очки. Глаза — уставшие, с красными прожилками. Он тоже не спал.

— Анна, нам нужно поговорить.

— Не сейчас. Сначала замеры.

— Когда, если не сейчас? Ты убегаешь после работы, я уезжаю, мы снова откладываем...

— Мы не откладываем. Мы профессиональны. — Я развернулась. — Геодезист, вы готовы?

Мужчина кивнул. Мы начали работать.

Я мерила, записывала, чертила в блокноте. Ветров стоял в стороне, смотрел. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, неотступный. Он следил за каждым моим движением, и от этого ладони потели, а мысли путались.

Через два часа геодезист уехал. Мы остались вдвоём.

Лес шумел. Птицы кричали. Где-то вдалеке лаяла собака.

— Ну, говори, — бросила я, не оборачиваясь. — Что хотел сказать.

— Это неправильно.

— Что именно?

— Всё. То, как мы начали. Сделка. Ночь. Дом. — Он подошёл ближе. — Я использовал тебя.

Я обернулась.

— Использовал?

— У тебя был трудный период, я предложил сделку, ты согласилась. Это называется «воспользовался ситуацией».

— Я не ребёнок, Саша. Я взрослая женщина. Я сама принимала решения.

— Принимала, потому что была сломлена.

— А сейчас? — Я подошла к нему вплотную. — Я сейчас сломлена?

Он смотрел сверху вниз. Я видела своё отражение в его зрачках — маленькую, злую, с горящими щеками.

— Нет. Сейчас ты сильная. Слишком сильная.

— И поэтому ты отстранился? Потому что я перестала быть жертвой?

— Да. — Он сказал это твёрдо, без колебаний. — Мне было легче, когда ты зависела от меня. Когда ты злилась, но всё равно приходила. Когда я решал, говорить тебе имя или нет. Это было... удобно.

— А теперь?

— Теперь у тебя есть проект, деньги, уверенность. Ты можешь уйти в любую минуту. И это... это пугает.

— Ты боишься, что я уйду?

— Я боюсь, что останусь. — Он провёл рукой по лицу. — Что привяжусь. Что не смогу вычеркнуть тебя через три месяца, как делал со всеми. Что ты станешь исключением.

— А что плохого в исключении?

— Исключения больно терять.

Мы стояли в тишине. Лес шумел, облака плыли, мир вращался. А мы — два идиота, которые боялись шагнуть навстречу.

— Я не уйду, — сказала я тихо. — Не сейчас.

— А когда?

— Когда ты сам меня отпустишь.

Он схватил меня за плечи. Резко, почти больно.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что я не умею отпускать. Я умею только вычёркивать. Если ты войдёшь в мою жизнь по-настоящему, я не смогу тебя отпустить. Даже если будет больно. Даже если ты меня возненавидишь. Я буду держать.

— Ты угрожаешь?

— Я предупреждаю.

Я посмотрела на его руки — они сжимали мои плечи так, будто боялись, что я растворюсь. На его лицо — жёсткое, напряжённое, с капельками пота на висках.

— Саша. — Я накрыла его ладони своими. — Я уже внутри. И не собираюсь выходить, пока ты не перестанешь быть мудаком.

Он замер.

— Ты что, делаешь мне предложение?

— Я предлагаю тебе перестать бояться. Посмотреть правде в глаза. Ты хочешь быть со мной? Да или нет?

— Анна...

— Да или нет? Без уверток, без «посмотрим», без «я не готов». Чётко. Одно слово.

Он молчал. Я видела, как в его глазах борются страх и желание. Как желваки ходят на скулах. Как сжимаются кулаки.

— Да, — сказал он наконец. Хрипло. С надрывом. — Я хочу быть с тобой. Но я не знаю, как.

— А никто не знает. Научатся в процессе.

Он засмеялся — нервно, сбивчиво.

— Ты невозможна.

— Я архитектор. Мы строим даже там, где, кажется, ничего не получится.

Я поцеловала его.

Сама. Первая. Без приглашения.

Он ответил — жадно, благодарно, вкладывая в поцелуй всё, что копил последние недели. Его руки скользнули по моей спине, прижали к себе так сильно, что затрещали рёбра.

— Я люблю тебя, — прошептал он мне в губы.

Я отстранилась.

— Не говори этого.

— Сказал.

— Ты не можешь...

— Могу. Я люблю тебя, Анна. Идиотку, которая пришла ко мне с требованием правды. Которая лезет в мою душу и перестраивает её, как свои дурацкие здания. Которая заставила меня чувствовать, хотя я дал себе слово никогда не чувствовать. — Он говорил быстро, сбивчиво, как будто боялся, что я сбегу до того, как он договорит. — И я не знаю, что с этим делать.

Я смотрела на него. На этого мужчину — опасного, холодного, который сейчас стоял передо мной таким уязвимым, что хотелось плакать.

— Я не просила любви, — сказала я.

— Я знаю.

— Я не готова.

— Я подожду.

— А если не смогу ответить?

— Тогда я буду любить один. Это не впервой.

Я коснулась его щеки. Колючая щетина царапала пальцы. Его глаза — тёмные, глубокие — смотрели на меня с такой надеждой, что у меня защемило сердце.

— Я не знаю, люблю ли я тебя, — сказала я честно. — Но я знаю, что без тебя мне хуже. Что я ищу твоё сообщение, когда просыпаюсь. Что я смотрю на твои фотографии в рабочей переписке. Что ты стал первым, кому я доверила Лизу, когда она заболела, а меня вызвали на участок. — Я перевела дыхание. — Может, это и есть любовь. Может, нет. Но я хочу это проверить.

Он обнял меня. Крепко. Так, что я чувствовала, как бьётся его сердце — тяжело, неровно, как у зверя, который наконец нашёл убежище.

— Не торопись, — прошептал он мне в макушку. — У нас есть время.

— У нас есть дом, который нужно построить. До зимы.

— Дом подождёт.

— Дом не подождёт. У тебя бюджет, сроки, подрядчики...

Он отстранился, взял моё лицо в ладони.

— К чёрту бюджет. К чёрту сроки. Сейчас есть только ты и я. И этот лес. И этот момент, который я запомню на всю жизнь.

— Ты сентиментальный засранец.

— Это ты меня таким сделала.

Он снова поцеловал меня. И я забыла, зачем приехала, что нужно делать замеры, что где-то там, в городе, меня ждут работа, дочка, проблемы.

Всё исчезло.

Остались только его губы, его руки, его слова, которые эхом отдавались в грудной клетке: «Я люблю тебя».

Я не знала, люблю ли в ответ. Но знала: я хочу узнать.

А это — уже половина пути.

Вернулись в город затемно. Он вёз, я сидела рядом, положив голову ему на плечо. В машине играл джаз — тот самый, со школы. Я напевала.

— Хочешь, останься сегодня? — спросил он.

— Лиза у Лены. Адвокат сказала, что завтра выходной. Могу.

— Останься.

— С одним условием.

— С каким?

— Ты готовишь завтрак.

— Я всегда готовлю завтрак.

— В прошлый раз был омлет. Хочу что-то новое.

Он улыбнулся — широко, по-настоящему, впервые за всё время нашего знакомства. Улыбка изменила его лицо, сделав почти мальчишеским.

— Блинчики.

— С чем?

— С сюрпризом.

— Я не люблю сюрпризы.

— Этот понравится.

Я не стала спорить.

Ночью, в его постели, мы занимались любовью медленно. Без надрыва, без «возьми меня сильнее». Просто — двигались в такт, смотрели друг другу в глаза, целовали пальцы, шеи, плечи.

Это был не секс. Это было что-то другое. То, для чего у меня не было названия.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — прошептал он, когда я кончила, тихо, почти беззвучно, просто выдыхая в его губы.

— Я счастлива, — ответила я. И поняла, что это правда.

Впервые за много лет.

Утром я проснулась от запаха блинчиков. Ветров стоял у плиты в фартуке, перевёртывая тесто на сковородке. На столе уже стояли тарелки, сироп, свежие ягоды.

— Ты смотрел, как я сплю? — спросила я, кутаясь в одеяло.

— Нет. Я молился.

— Кому?

— Тем силам, которые послали мне тебя.

Я рассмеялась. Села за стол. Он поставил передо мной тарелку с горкой блинчиков, политых сиропом. Сверху — клубника и взбитые сливки.

— Сюрприз внутри, — сказал он.

Я откусила. Шоколад. Растопленный, горячий, сладкий.

— Ты знаешь, что я люблю шоколад?

— Я знаю о тебе всё, Анна Громова. — Он сел напротив. — Ты не любишь кофе без корицы, спишь на правом боку, говоришь во сне по-английски, ненавидишь, когда кто-то трогает твои чертежи без разрешения, и называешь меня «Саша», только когда хочешь, чтобы я тебя поцеловал.

— Я же не называла тебя Саша сейчас.

— Сейчас — нет. Но я поцелую тебя в любом случае.

Он перегнулся через стол и поцеловал — сладко, с привкусом шоколада и свежего кофе.

Я закрыла глаза.

И подумала: может, не так страшно падать, если знаешь, что кто-то поймает.