Июнь выдался душным. Город задыхался в асфальтовом мареве, кондиционеры в офисе работали на износ, но спасали слабо. Я сидела над чертежами дома Ветрова — финальная стадия, ещё две недели, и можно отдавать в работу. Пальцы скользили по планшету, линии ложились ровно, но мысли были далеко.

Мы не виделись пять дней. Он уехал в командировку — закупка камней для новой коллекции, Антверпен, Амстердам, какой-то закрытый аукцион в Швейцарии. Звонил каждый вечер, голос усталый, но мягкий.

— Соскучилась? — спросил вчера.

— По тебе? Нет. По твоему кофе — да.

— Врунья.

— Проверь.

— Проверю. Послезавтра.

Послезавтра — это сегодня.

Я смотрела на часы в правом нижнем углу экрана. 16:47. Его самолёт садится в 19:20. Потом таможня, дорога, пробки. В лучшем случае он будет дома к десяти. Я собиралась приехать к одиннадцати.

Лена забрала Лизу на выходные — в зоопарк, в кино, в парк аттракционов. Дочь была счастлива, я — свободна. Свободна, чтобы думать только о нём.

В семнадцать ноль-ноль я закрыла ноутбук, собрала вещи, вышла из офиса. Вместо того чтобы ехать домой, направилась в торговый центр. Купила бельё — чёрное, кружевное, почти прозрачное. То, которое он хотел увидеть на мне ещё в первый раз, но я постеснялась. Новые духи — горькие, с нотками табака и кожи. Те, что пахнут, как его квартира.

Дома — душ, макияж, платье, которое Лена назвала «убей наповал». Тёмно-зелёное, в пол, с разрезом до бедра. Волосы распущены, туфли на шпильке — хотя ехать на такси, какая разница. Но я хотела быть красивой. Для него.

В одиннадцать двадцать я стояла у его двери. Сердце колотилось где-то в горле. Позвонила.

Дверь открылась не сразу. Через минуту — взъерошенный, в джинсах и расстёгнутой рубашке, с влажными после душа волосами. Он только что вернулся.

— Ты рано, — сказал он хрипло.

— Я не могу ждать. — Я шагнула внутрь, толкнула дверь ногой, прижала его к стене. — Пять дней. Это слишком много.

Он улыбнулся — устало, но довольно.

— Соскучилась.

— Заткнись.

Я поцеловала его. Жадно, дико, вкладывая в поцелуй всю тоску, всё напряжение, всю злость на себя за то, что позволила себе привязаться. Его руки скользнули по моей спине, сжали талию.

— Анна... — выдохнул он мне в губы.

— Не говори ничего. Просто...

Я не договорила. Потому что он подхватил меня на руки, понёс в спальню. По дороге я расстёгивала пуговицы его рубашки, одну за другой, пока ткань не распахнулась, открывая грудь, шрамы, татуировку с черепом и розами.

— Ты пахнешь по-новому, — сказал он, укладывая меня на кровать.

— Новые духи.

— Мне нравится. Но я хочу чувствовать тебя. Настоящую.

Он навис сверху, раздвинул полы платья, провёл рукой по бедру. Я выгнулась, встречая его ладонь.

— Соскучилась по моим рукам?

— По всему.

Он расстегнул платье, стянул его, оставляя меня в чёрном кружеве, которое я купила сегодня. Его взгляд — тяжёлый, жадный — скользнул по моему телу.

— Ты готовилась.

— Хотела тебя удивить.

— Удивила.

Он стянул трусы — мои, потом свои. Я почувствовала его член, прижатый к моему бедру, горячий, пульсирующий. Внутри всё сжалось от желания.

— Я хочу тебя, — сказала я. — Сейчас.

— А я хочу смотреть на тебя.

Он опустился ниже, раздвинул мои ноги, провёл языком по внутренней стороне бедра. Я замерла, не дыша. Медленно, мучительно медленно, он приближался туда, где я была уже мокрой, готовой.

— Пожалуйста...

— Не торопись. Я пять дней не видел тебя. Я буду есть тебя медленно.

Его язык коснулся клитора. Я застонала — громко, не стесняясь. В этой квартире никто не услышит. Можно кричать. Можно плакать. Можно сойти с ума.

Он ласкал меня долго. Менял ритм, силу, глубину. То нежно, то почти грубо. Я кончила первый раз, вцепившись в простыни. Второй — когда он вошёл двумя пальцами, продолжая работать языком. Третий — когда поставил меня на колени, вошёл сзади, одной рукой сжимая грудь, другой — клитор.

— Саша... я больше не могу...

— Можешь. Ещё.

Он взял меня снова — на спине, подняв мои ноги себе на плечи. Толчки — глубокие, почти жестокие, но я хотела именно этого. Хотела чувствовать его внутри до тех пор, пока не останется ничего, кроме нас.

— Кончай со мной, — прошептал он. — Вместе.

Я кончила. Он — следом, с рыком, уткнувшись лицом в мою шею, пульсируя во мне. Горячо. Глубоко.

Мы лежали в тишине, тяжело дыша. Я чувствовала, как его дыхание выравнивается, как он постепенно становится мягче, но не выходит.

— Так вот как выглядит скучаю по Анне, — сказал он.

— Это выглядит как пять дней воздержания.

— Я не воздерживался. Я просто ждал тебя.

Я повернула голову, посмотрела на него. В темноте спальни его глаза блестели — те самые, серые с белыми вкраплениями, как пепел.

— Ты ждал?

— Я не могу с другими. С тех пор как ты.

— Серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее.

Он вышел из меня, лёг на спину. Я прижалась к нему, положила голову на грудь. Слушала сердце — ровное, спокойное.

— Я видела пост Виктории, — сказала я тихо.

Он замер.

— Анна...

— Они снова вместе. Я узнала куртку Кирилла.

— Зачем ты смотришь её посты?

— Потому что я дура. Потому что хочу убедиться, что им плохо без меня.

— А им не плохо.

— Знаю. И от этого ещё больнее.

Он вздохнул, провёл рукой по моим волосам.

— Ты должна прекратить. Ради себя.

— Не могу.

— Можешь. Просто перестань. Удали её из подписок, заблокируй, выброси телефон в окно. Сделай что угодно, но перестань причинять себе боль.

Я молчала. Он был прав — в сотый раз. Но правда не лечит. Она только показывает, где болит.

— Я попробую, — сказала я наконец. — Не обещаю.

— Попробуй. Ради нас.

— Ради нас?

— Да. Потому что я не хочу, чтобы она стояла между нами. Даже в твоей голове.

Я подняла голову, посмотрела ему в глаза.

— Она не стоит.

— Тогда докажи.

Как доказать? Я не знала. Но знала одно: рядом с ним боль утихает. Не исчезает, нет. Просто становится тише. Как радио, которое кто-то убавил.

Мы лежали до рассвета. Говорили о доме, о Лизе, о его поездке. Он рассказывал про алмаз в пять карат, который чуть не упустили на аукционе. Я слушала, улыбалась, водила пальцем по его шрамам.

— Когда ты получил первый? — спросила я.

— В пятнадцать. В драке. Я украл хлеб из магазина, хозяин догнал, ударил ножом. Не сильно, по касательной.

— Ты украл хлеб?

— Я был голоден.

— А второй?

— Двадцать два. На стройке. Упала арматура, еле увернулся.

— Третий?

Он помолчал.

— Тридцать. Сам. В ванной. Не спрашивай подробностей.

Я замерла.

— Ты хотел...

— Я хотел прекратить боль. Не физическую. Другую.

— Саша...

— Не надо жалеть. — Он перехватил мою руку, поцеловал пальцы. — Я справился. Пошёл к психологу. Потом в спортзал. Потом в бизнес. Боль никуда не делась, но я научился с ней жить.

— А сейчас? Ты живёшь с ней?

— Сейчас я живу с тобой. Иногда. По выходным. И это лучше, чем любое лекарство.

Я заплакала. Тихими, беззвучными слезами, которые не могла остановить. Он не спрашивал, почему. Просто обнял, прижал к себе, укрыл одеялом.

— Ты сильная, — прошептал он. — Самая сильная из всех, кого я знаю.

— Я слабая.

— Нет. Слабые не плачут в присутствии других. Слабые прячутся. А ты — нет. Ты показываешь мне своё нутро. Это мужество.

Я не ответила. Просто лежала и слушала, как бьётся его сердце.

Утром он приготовил завтрак. Блинчики с шоколадом — как в прошлый раз. Мы ели на террасе — у него была маленькая терраса, из которой открывался вид на город. Солнце только вставало, окрашивая небо в розовое.

— Ты сегодня уезжаешь? — спросил он.

— Вечером. Лена привезёт Лизу.

— Останься на обед.

— Останусь.

Он улыбнулся — светло, по-мальчишески. Поставил чашку с кофе передо мной. Взял мою руку, переплёл пальцы.

— Анна.

— М?

— Я хочу, чтобы Лиза называла меня Сашей. Без «дяди». Если она захочет.

— Она захочет. Она тебя обожает.

— А ты?

— А что я?

— Ты хочешь называть меня как-то иначе?

— Саша — нормально.

— Я не про имя.

Я посмотрела на него. На мужчину, который боялся привязанности, но предлагал дом, строил отношения с моей дочерью, ждал, когда я скажу заветные три слова. На человека, который сломал все свои правила ради меня.

— Я не готова, — сказала я. — Не сейчас.

— Я не тороплю.

— Ты торопишь. Каждый день.

— Прости. — Он отпустил мою руку. — Я постараюсь.

— Не надо стараться. Просто... дай мне время.

Он кивнул. Встал, убрал тарелки.

Я смотрела на его спину — широкую, напряжённую. И знала, что он ждёт. Терпеливо. Но с каждым днём надежда тает, как утренний туман.

— Саша.

Он обернулся.

— Я люблю тебя.

Слова вырвались сами. Без подготовки, без сценария. Просто пришли — в солнечное утро, на его террасе, среди недоеденных блинчиков и остывающего кофе.

Он замер.

— Что?

— Я люблю тебя. — Я повторила, чувствуя, как горло сжимается от слёз. — Ты хотел услышать. Теперь знаешь.

Он подошёл, опустился на колени перед моим стулом, взял моё лицо в ладони.

— Скажи ещё раз.

— Люблю. Не знаю, за что. Ты мудак, ты манипулятор, ты втянул меня в сделку, когда я была уязвима. Но я люблю тебя. Всё равно. Назло здравому смыслу.

Он поцеловал меня — нежно, благодарно, со слезами на глазах. Я чувствовала их вкус — солёный, как тот чек из ювелирного. Но теперь солёный — по-другому. По-настоящему.

— Я люблю тебя, Анна Громова, — прошептал он. — И буду любить, даже если ты передумаешь. Даже если уйдёшь. Даже если...

— Замолчи. — Я зажала ему рот ладонью. — Не надо "даже если". Просто будь.

Он улыбнулся под моей ладонью. Поцеловал её. Встал, подхватил меня на руки, закружил по террасе.

— Ты с ума сошёл! Уронишь!

— Не уроню. Никогда.

Мы смеялись — громко, счастливо, как дети. Соседи, наверное, смотрели из окон и думали, что мы пьяные. Но мы были трезвы. Просто влюблены. Наконец-то — влюблены.

Вечером, когда Лена привезла Лизу, Ветров встретил нас внизу.

— Лиза, можно тебя на минуту?

Дочь подбежала к нему. Он опустился на корточки.

— Я хочу спросить разрешения.

— Какого?

— Ухаживать за твоей мамой. По-настоящему. Чтобы ты не называла меня дядей, если не хочешь. Просто Саша.

Лиза посмотрела на меня, потом на него.

— Ты будешь жить с нами?

— Не сразу. Сначала мама построит нам дома. Рядом. Чтобы мы могли ходить друг к другу в гости.

— А ты будешь готовить блинчики?

— Буду.

— С шоколадом?

— С шоколадом.

— Тогда можно. — Лиза кивнула, серьёзная, как судья. — Но если ты обидишь маму, я укушу тебя за ногу.

Ветров засмеялся.

— Договорились.

Он взял её на руки, и мы пошли в квартиру. Втроём. Как семья, которой ещё не было, но которая уже дышала, смеялась, строила планы.

Ночью, когда Лиза уснула, мы сидели на кухне. Я допивала вино, он смотрел на меня.

— Ты счастлива? — спросил он.

— Почти.

— Чего не хватает?

— Чтобы её не было. В моей голове.

Он понял.

— Пройдёт.

— Когда?

— Не знаю. Но я буду рядом.

Я положила голову ему на плечо. Закрыла глаза.

— Обещаешь?

— Обещаю.

И я почти поверила.

Почти.