Смолин

Прибью. Я точно либо прибью ее, либо…

Бежать останавливать эту мелкую ведьму босым и полураздетым не вариант, а потому я позволяю ей улизнуть.

Иду на кухню, по пути открываю папку, сажусь на стул, просматриваю документы, и не знаю даже, с кого начинать предстоящие особо тяжкие.

Учитывая количество дебилов на квадратный метр, меня точно однажды посадят.

— Чем займемся? — еще один раздражитель напоминает о себе.

Вспоминаю о торчащей у меня Городецкой. Смотрю на нее и не понимаю, какого черта я притащил ее вчера в свою квартиру?

Надо было просто вызвать ей такси и отправить по месту жительства вместо того, чтобы возиться с ней, пьяной в стельку.

Я сам-то едва на ногах стоял. Пора заканчивать с непреднамеренной благотворительностью.

Алкогольное опьянение, видимо, сказалось, раз я ее к себе трезветь приволок.

Толком даже не помню, как у меня вышло так сильно надраться.

— Я работой, а у тебя пятнадцать минут, чтобы исчезнуть, — взглядом указываю ее на выход.

У меня с каждой секундой все быстрее нарастает желание выставить ее за дверь. Одной только ее сегодняшней демонстрации достаточно, чтобы выволочь ее отсюда в чем есть.

Напускная игривость со сверхъестественной скоростью сходит на нет, сменяясь откровенной досадой.

А чего ты ждала?

Ее ступор длится не больше минуты, вскинув брови, в попытке сымитировать удивление, она наклоняется к столу и выгибается, словно невзначай обнажая полуобнаженные ягодицы.

Серьезно?

— Что, даже кофе не угостишь? — едва ли не мурлычет, а меня от этого приторного тона передергивает.

Я до своих почти тридцати семи, к счастью, не девственником дожил, и такие вот представления не раз видел.

Ее попытки привлечь мое внимание раздражали на протяжении нескольких недель. Упорно игнорируя поползновения в свою сторону, я все-таки думал, что сама наконец допрет и успокоится. А если нет, то все равно скоро попрощаемся. Я сделал все, для того, чтобы наше сотрудничество завершилось как можно быстрее.

— Дома попьешь.

— А вчера ты был более сговорчив, — наклоняется ко мне вплотную, шепчет на ухо, чем только сильнее меня раздражает.

— Альбина, — встаю, вынуждая ее отшатнуться и отойти на шаг назад.

Терпеть не могу эти дешевые приемы. Безусловно, на кого-то они даже действуют, но я давно вырос из пубертата, чтобы вестись на голую задницу и длинные ноги. К тому же я не настолько глуп, чтобы заводить интрижки с кем-то вроде Городецкой.

Прекрасно знаю, что такие дамочки из себя представляют и далеко идущие планы чую за версту.

— Ну что Альбина, Слав, мы взрослые люди, можем повторить вчерашний…

— Вчера ничего не было, — я перехватываю ее руки прежде, чем она успевает до меня дотронуться, — не фантазируй.

— Да как ты…

— Как я смею? — усмехаюсь.

Правда рассчитывает, что меня вот так просто можно развести? Ну не глупая же баба.

Сжимаю ее запястье, сильнее, чем следовало бы, но ничего, потерпит. Впредь будет думать о последствиях своих действий.

Я еще вчера догадался, что ее появление в моем любимом баре было вовсе не случайно, но, честно говоря, конкретно в тот момент мне было плевать.

Теперь понимаю, что вчера она целое представление разыграла, в стремлении забраться ко мне в постель.

— Слушай сюда, скажу один раз, повторять не буду, вчера ничего не было, ты типа надралась, а мне совесть не позволила тебя оставить, теперь жалею, хорошо играешь, молодец, но прокольчик вышел, провалами в памяти я не страдаю, и в любом состоянии помню, кого трахаю, к тебе бы я не прикоснулся, так что заканчивай этот спектакль, бери свои тряпки и проваливай. Футболку можешь себе оставить.

Отпускаю ее, чуть отталкиваю. Она сопит, таращится на меня с лютой ненавистью, будто это я виноват, что она планы несбыточные в своей смазливой головке построила.

В принципе, виноват, нужно было сразу на дверь указать, как только заметил ее личный интерес, но дело в том, что в своей области она одна из лучших. И единственная причина, по которой я до сих пор ее не послал, заключалась в том, что она объективно отличный спец, равно как и ее сотрудники. И Богомол вполне четко дал понять, что работать мы будем с ними.

— Да пошел ты, — наконец обличает свое истинное лицо и разражается, приправленной чисто женской обидой, гневной тирадой: — и да, не так уже и важно, зато твоя малолеточка уже сделала все необходимые выводы.

— Что ты сейчас сказала? — я едва сдерживаюсь от желания размазать эту суку по стенке.

— Ой, да брось, думаешь, совсем никто не замечает, как ты на нее смотришь? Ты же ее глазами всякий раз трахаешь, дай тебе волю, разложил бы девчонку прямо на рабочем столе. И что вы, взрослые мужики, находите в этих малолетках, какая-то нездоровая компенсация?

Сжимаю кулаки, потому что еще немного, и придушу эту стерву.

— Пошла вон отсюда, — цежу предупреждающе.

Вроде взрослая баба, должен же понимать, что смазливая мордашка не освобождает от необходимости фильтровать базар.

— С удовольствием, за одно разорву контракт, и все наработки останутся в собственности моей фирмы, удачи с поиском новых партнеров, она вам пригодится.

Меня ее попытка оставить последнее слово за собой даже забавляет. Серьезно не понимает, с кем связалась? Очевидно, ее умственные способности и профессиональные качества я сильно переоценил.

— Работу ты и твои сотрудники доделаете в строго оговоренный срок, — хватаю ее за плечо, резко разворачиваю лицом к себе, — и ты лично принесешь мне конечный вариант на согласование, в противном случае следующие лет десять будешь работать только на выплату неустойки, устанешь по судам бегать. Попробуешь нас кинуть, и от твоего бизнеса камня на камне не останется, заказы тебе только сниться будут, ты меня поняла?

* * *

Выпроводив Городецкую, едва сдерживаюсь от желания вдарить кулаком в стену. Ее слова прочно укореняются у меня в голове.

Несколько раз пытаюсь дозвониться до рыжей заразы.

И все разы безрезультатно. Мелкая ведьма просто игнорирует мои попытки.

Последние два моих звонка она и вовсе сбрасывает.

И я даже не знаю, на кого сильнее злюсь.

На нее, потому что маленькая еще, несмотря на все ее реально положительные качества.

Или на себя, потому что кретин великовозрастный и не в состоянии с собственными тараканами окончательно разобраться, то и дело лажая на ровном месте.

Впервые взял отгул, потому что чувствовал, с трудом выстроенные стены нещадно трещат по швам и контролировать себя я уже просто не в состоянии.

Эта малявка меня с ума сводит едва ли не с самого первого дня. И бороться с этим у меня все хуже, очевидно, получается, раз уже даже посторонние эту мою нездоровую к ней тягу замечают.

Почти два года прошло с тех пор, как она впервые переступила порог моего кабинета. Два года как я не могу вытравить ее из своей головы. И никакие доводы логические уже не работают, никакие моральные принципы и угрызения совести не действуют.

Я же реально готов был послать их нахер и поддаться искушению. Надавить, заполнить все собой, влюбить. Совсем же крышей поехал.

Пока меня грубо не вернули в реальность.

До сих пор ушах звенит тот короткий, но предельно отрезвляющий диалог с ее отцом.

Никогда не думал, что чьи-то слова и мнение могут оказать на меня влияние. И не оказали бы, просто слишком уж они резонировали с моими собственными убеждениями и вполне весомыми сомнениями.

Я сначала даже обрадовался неожиданному знакомству, пусть и удивился поначалу.

А потом случился серьезный разговор и я в тот момент, почувствовав себя мудаком, дал обещание главе семьи, что не стану лезть к его дочери.

— Вячеслав, вы не курите? — спрашивает Александр Николаевич когда, после всех уговоров, сонная и уставшая, покончив с обедом, Маша все-таки соглашается вернуться в постель.

— Все собираюсь бросить, — усмехаюсь, помогая убрать со стола.

— Не составите мне компанию? — указывает взглядом на дверь, ведущую на балкон.

Я по его взгляду вижу, что он сказать мне что-то хочет, но без лишних ушей. И как-то интуитивно понимаю, что ничего хорошего.

Выходим на балкон, закрываем дверь.

Он щелкает зажигалкой, закуривает.

— Вячеслав, вы меня извините сейчас за откровенность, я вокруг да около ходить никогда не умел, и начинать не собираюсь, — делает затяжку, — я не хочу, чтобы вы строили какие-то планы в отношении моей дочери.

Поворачивается ко мне лицом.

— Что конкретно вы имеете в виду?

— Вы меня прекрасно поняли.

Киваю.

— И чем конкретно я вас не устраиваю?

Вздыхает, снова затягивается.

— Вы поймите, Слав, лично к вам у меня претензий нет. Но она совсем еще девчонка, а вам лет сколько?

— Тридцать четыре.

— Тридцать четыре, — повторяет, — взрослый, опытный, обеспеченный, вопрос времени, когда она влюбится, а дальше что? Дорогие подарки и тайные встречи на квартире? Эта ведь ваша, я правильно понимаю?

— Моя, — не вижу смысла отрицать.

— Это не то, что нужно двадцатилетней девочке.

— Ее мнение не учитывается?

— А вы себе честно ответьте, насколько оно объективно в ее возрасте? Уже сама эта работа не вызывает у меня восторга, я просто стараюсь уважать решение дочери, но любовницей взрослого мужика моя дочь не будет.

— Вариант, что все может быть серьезнее вы не допускаете?

— С двадцатилетней девчонкой? У нее вся жизнь впереди, ей учиться по-хорошему надо, гулять, веселиться. Рано ей еще о чем-то серьезном думать. И уж точно не с кем-то на пятнадцать лет старше. Вы не производите впечатление легкомысленного человека. Не надо, Слав, не ломайте ей жизнь, а по-хорошему, найдите ей замену, пока она не влюбилась, эта работа не для нее, а сама она не уволится.

— Я вас услышал.

Слово я сдержал, почти. Как ни неприятно это признавать, но ее отец был прав, а я просто мудак, не сумевший совладать с собственной похотью. Самому от себя противно было.

Я с трудом себя тогда в руки взял, даже от мысли в ее сторону заставил себя отказаться. Держал ее на расстоянии. Отстранялся все сильнее. Осаживал себя каждый раз, когда начинало сносить крышу. И злился все сильнее, потому что всякий раз себе на горло приходилось наступать.

Чувствовал себя уродом последним, когда на ней срывался и видел, как затухает в ее глазах тот блеск, от которого у меня башню сносило напрочь.

А вот уволить так и не смог, честно собирался, потому что так было бы правильно, и нихрена не смог. Слабину дал. Просто никак не мог себе представить, что ее нет.

Думал пройдет со временем. Сгладится.

Казалось, что вечность себя ломал, все туже закручивая гайки, а два дня назад чуть не сорвался.

И если бы не тот внезапный звонок ее дружка, я даже не знаю, чем бы все закончилось.

И стоит мне только вспомнить о Соколове, внутри все переворачивается. Как представлю себе, что он мог ее касаться, в груди поднимается такая бессильная ярость, что самому страшно становится.

Здоровой частью своего мозга я понимаю, что не имею права ревновать и на претензии тоже не имею права, потому что сам так решил, но ни черта с собой поделать не могу.

По-прежнему кручу в руке мобильник, снова набираю ее номер и она снова сбрасывает.

Клянусь, приеду в офис, и либо придушу ее, либо даже не знаю, что с ней сделаю.