Эмма

Вроде бы, моя жизнь вошла в привычную, совершенно обыденную колею. Я прилежно хожу на утренние языковые курсы, сдаю сессию дистанционно, пишу новые главы и делаю наброски в скетчбуке.

А еще я занимаюсь виртуальным сексом с невидимым оперативником.

Очень. Много. Секса.

Эта ненормальная игра стала такой же частью моей рутины, как утренний кофе. Прямо как сейчас.

— Повернись, кролик. Я хочу видеть, как ты течешь, — раздается из динамиков макбука его ровный, лишенный всяких эмоций голос.

Ноутбук небрежно отставлен на край разобранной кровати. Из одежды на мне только короткая клетчатая юбка в складку. Я послушно разворачиваюсь, опускаюсь коленями на матрас и упираюсь локтями в подушки. Прогибаю спину, задирая край ткани, и стараясь не выпадать из кадра, ввожу в себя небольшую силиконовую игрушку.

Влад заказал этот хитрый вибратор с доступом через приложение пару дней назад. Разумеется, оно установлено только на его телефоне.

— О, Боже... — непроизвольно срывается с моих губ на английском, когда моторчик внутри внезапно оживает на базовой мощности.

В ту же секунду я получаю максимальный разряд вибрации, бьющий точно по самому чувствительному месту. Я вскрикиваю, впиваясь ногтями в простыню, и едва не падаю лицом в матрас от неожиданности.

— На моем языке, Эмма, — строго, словно школьный учитель, чеканит он. — У тебя на следующей неделе экзамен. Практикуйся.

— Прости... — жалобно скулю я, с трудом вытаскивая нужные слова из стремительно пустеющей головы. Я подаюсь бедрами назад, ловя ритм, словно отчаянно пытаюсь ощутить внутри не бездушный механизм, а его самого. — Убавь... вибрацию. Пожалуйста. Или дай мне кончить.

Его короткий смешок в динамиках звучит как приговор.

— Нет, кролик. Пока ты не расскажешь мне правила первого и второго спряжения глаголов — я буду мучить твою пизду на этой скорости. Начинай. Я слушаю.

И это оказалось самым безжалостным, но невероятно эффективным методом обучения. Запинаясь и путая окончания, я выдаю все вызубренные правила до единого и наконец получаю то, чего добивалась.

Его стоны.

Всю последнюю неделю я донимала его расспросами, провоцировала, пыталась выведать, прикасается ли он к себе, наблюдая за мной по вечерам. Сегодня он сдался. Из динамиков доносится низкий рокот, отдаленный шорох ткани, шумные, выдохи. Под этот аккомпанемент я перехватываю влажное силиконовое основание и отчаянно вдавливаю игрушку в себя, окончательно теряя голову.

— Блять! Да, да! Черт, так хорошо, ммм... — выкрикиваю я, вслепую сминая пальцами простыню.

На том конце связи раздается неконтролируемый мужской стон, и микрофон на долю секунды фонит.

Выждав пару минут, я меняю позу на куда менее унизительную. Сажусь, опираясь спиной на изголовье кровати, одергиваю клетчатую юбку и удобно устраиваю макбук на матрасе прямо между своих ног.

— Ты кончил? — спрашиваю я на английском. Мой голос звучит уставшим, но на губах сама собой расползается хитрая, самодовольная улыбка победительницы.

В динамиках раздается характерный щелчок металлической зажигалки. Тихий звук затяжки.

— По-моему, это очевидно, Эмма.

Я тянусь к тумбочке за упаковкой влажных салфеток.

— Знаешь, — говорю я, приводя себя в порядок, — если бы мои преподаватели в Лондоне использовали твою методику, я бы закончила университет с отличием экстерном.

Вместо голосового ответа на белом фоне текстового редактора появляется свежая строчка. Влад снова перешел на печать — видимо, докурил или просто не хотел лишний раз шуметь в своей квартире.

«Твоим преподавателям крупно повезло. Если бы кто-то из них попытался использовать мою методику на тебе, мне пришлось бы переломать им ноги».

Я тихо смеюсь, закидывая салфетку в мусорное ведро под столом. Эта его собственническая, дикарская ревность, вызывает гордость внутри.

Честно, сначала я была уверена, что он просто развлекается. Нашел себе забавную, податливую игрушку по ту сторону экрана, чтобы скрасить унылые рабочие ночи. Но со временем кое-что изменилось: после каждого нашего «секса» мы могли болтать часами. Просто обо всем. И для этого мне вовсе не обязательно было сидеть перед камерой без одежды.

Мы обсуждали всё подряд. Даже мои читатели в сети начали замечать перемены: в комментариях писали, что мои арты стали детальнее, а тексты — жестче и реалистичнее. Еще бы. Мой писательский глоссарий благодаря этим ночным разговорам пополнился уставными терминами, тактическими приемами и названиями таких видов оружия, о которых я раньше даже не подозревала.

Правда, иногда он вел себя как подросток-хакер. Мог ради прикола влезть в мой рабочий документ и начать дописывать откровенную пошлую херню прямо посреди серьезного диалога моих персонажей. Засранец.

— Знаешь, мне кажется, это нечестно, — говорю я, глядя прямо в зеленую точку объектива.

Он снова отвечает буквами. Мой оперативник райне редко использовал голос в наших обычных разговорах, предпочитая безмолвно наблюдать. И меня это немного расстраивало.

«Что именно, кролик?»

— Ты... знаешь обо мне всё. Вплоть до марки печенья.

«Не всё».

— Правда? — я скептически приподнимаю бровь.

«Да. Большая часть информации о твоем прошлом, кроме пары базовых фактов и официальных бумаг, засекречена на хорошем уровне. Кто-то прилично зачистил цифровой след. Я пока не могу до него добраться».

О, ну это даже радует. Значит, юристы и пиарщики моего отца не зря едят свой хлеб. Приятно осознавать, что для моего всевидящего надзирателя во мне осталась хоть какая-то загадка.

Я тянусь за безразмерной серой футболкой, забытой на компьютерном стуле, и натягиваю ее через голову.

— Но я сейчас о другом, — продолжаю я, поправляя спутавшиеся розовые волосы. — Я не знаю о тебе вообще ничего.

«Так и должно быть».

— Почему? Мы ведь...

Слова застревают где-то на полпути. Мы ведь кто? Мне так отчаянно хочется сказать, что между нами происходит нечто большее, чем просто извращенная игра удаленного доступа. Но считает ли так он? Вряд ли по ту сторону монитора сидит романтик. В груди шевелится неприятное чувство безнадежности. Я прикусываю губу и замолкаю, опустив взгляд на клавиатуру.

«Ладно. Спрашивай. И не делай такую грустную мордашку. У меня, представь себе, тоже есть чувства».

Грусть как рукой сняло, оставив лишь горячее любопытство. Натянув теплые спортивные штаны, я забираюсь обратно на кровать, с головой укутываюсь в розовый плед и придвигаю ноутбук ближе к коленям.

— Ммм... сколько тебе лет? — произношу я, прищурившись.

На экране появляется короткий, сухой ответ.

«40».

— СКОЛЬКО?!

Сказать, что я в ахере — значит не сказать ничего. Я смотрю на экран с таким недоверием, будто он только что признался, что прилетел с Марса.

— Я... мне же двадцать!

Курсор отбивает ответ без тени смущения.

«Я знаю. А как ты думала, я только окончивший академию молокосос, которому дали задание госуровня?»

— Ну... хотя бы лет... двадцать девять? — жалобно тяну я, пытаясь переварить эту цифру в своей голове.

«Господи, помоги».

Я не могу удержаться от того, чтобы не съязвить. Еще несколько недель назад такая разница в возрасте меня бы, наверное, напугала. Но сейчас, глядя на его уверенность, силу и то, как спокойно он держит в руках все нити моей жизни, я понимаю: придется с этим жить. Возраст — это просто число, особенно когда по ту сторону экрана сидит уставший от жизни мужчина.

— Я... тебе в дочери гожусь...

В текстовом редакторе появляется новое сообщение с одним единственным словом:

«Можешь звать меня „папочка“».

— Я не буду тебя так называть! — возмущенно выкрикиваю я, чувствуя, как предательский жар заливает щеки.

Мой внутренний голос протестует, взывая к остаткам здравого смысла, но тело реагирует совершенно иначе. Внизу живота уже разливается знакомая тяжесть, а от одного только слова, которое он предложил, становится сыро. Черт. Мои странные фетиши определенно не доведут до добра.

«Будешь, — появляется на белом фоне экрана с ледяной уверенностью. — Допрос окончен?»

Я хмурюсь, упираясь локтями в матрас. Нет, я так просто не сдамся. Мы перешли черту, и теперь мне нужно знать хотя бы имя этого призрака, который управляет моей жизнью.

— Нет! Как тебя зовут?

«Это конфиденциальная информация».

Я закатываю глаза и строю самую жалобную гримасу.

— О, да ладно! Ну пожалуйста! Всего одно имя. Я никому не расскажу, — тяну я, как капризный ребенок.

«Нет».

И всё. Его «нет» — это реально нет. Без вариантов, торгов или лазеек. Эта железобетонная непреклонность одновременно манит и страшно бесит.

— Тогда... я буду называть тебя «Медведь», — заявляю я, откидываясь на спину и глядя в потолок. — Ты реально огромный, как медведь. Думаю, подходит.

Курсор делает паузу, а затем выдает:

«Твое право. Еще вопросы?»

Я задумчиво провожу пальцем по краю одеяла. В комнате царит тишина, прерываемая лишь гулом ветра за окном. Любопытство берет верх над осторожностью.

— Медведь, — произношу я вслух, пробуя прозвище на вкус. — Расскажи, что ты делал прошлой ночью? После того, как мы закончили?

Экран долго остается пустым. Я уже думаю, что он проигнорирует вопрос или посчитает его слишком личным, но затем строчки начинают появляться одна за другой:

«Выпил два стакана черного кофе. Изучал твои новые наброски. Докладывал начальству о том, что объект ведет себя предсказуемо и не пытается связаться с внешними источниками. Потом выкурил сигарету, наблюдая за снегопадом. Около четырех утра у меня была смена на пропускном пункте, а в шесть я снова подключился к твоему ноутбуку, чтобы убедиться, что ты не проспала курсы. Вот и вся романтика».

Я перечитываю текст. Такое… вроде как просто расписание, но лишенное души что ли.

Он просто существует.

— И ты совсем не спал? — тихо спрашиваю я.

«Сон для слабаков, кролик, — мгновенно отвечает он. — А теперь одевайся. Тебе пора выходить. И не забудь свою дурацкую белую шапку».

И всё. Раз Медведь сказал — надо делать.

Под его пристальным, пусть и невидимым взглядом, я послушно стягиваю домашнюю одежду и начинаю собираться. Натягиваю плотные джинсы, теплый свитер, пуховик. Я кожей чувствую, как он внимательно следит за каждым моим движением, пока я заматываюсь в шарф и натягиваю ту самую дурацкую белую шапку.

С ним я не прощаюсь. В этом просто нет смысла.

Я оставляю макбук на столе, беру с собой айфон и прячу его во внутренний карман куртки, поближе к сердцу. Теперь он там, засел в моей системе глубже любых заводских настроек, словно какой-то всемогущий, теневой голосовой помощник. Моя личная карманная паранойя.

Я выхожу из квартиры, дважды проворачиваю ключ в замке, как учила мама, и спускаюсь по холодным ступеням подъезда.

Толкаю дверь и выхожу на морозную улицу. Ледяной ветер тут же бьет по щекам, но я лишь глубже прячу нос в шарф. Иду по заснеженному тротуару в сторону автобусной остановки и ловлю себя на пугающей, совершенно ненормальной мысли.

Мне комфортно.

Странно, до дрожи абсурдно, но это так. Я чувствую себя здесь, в чужой стране, под тотальным надзором жуткого сорокалетнего оперативника, в разы комфортнее и спокойнее, чем в своих роскошных светлых апартаментах в Челси.

Дома родители следили за каждым моим шагом ради сохранения репутации. Их контроль душил правилами приличия, фальшивыми улыбками и бесконечными светскими ожиданиями. Меня пытались втиснуть в идеальную рамку, обрезая всё, что не вписывалось в картинку успешной дочери.

А здесь... здесь контроль честный. Медведь не пытается сделать из меня леди. Ему плевать на мои манеры за столом или на то, с какой вилки я начинаю есть. Его власть очень прямолинейная. Он просто берет то, что хочет, и взамен дает мне это извращенное, тяжелое чувство безопасности.

И, кажется, я окончательно на него подсела.