ИЗАБЕЛЬ

Взрыв разорвал ночную тишину, смешав воедино ревущее пламя, едкий дым и полные ужаса крики. Я не думала и не колебалась — я просто бросилась бежать.

Спустя целую вечность дверца внедорожника наконец распахнулась, и мои ноги жестко ударились об асфальт. Я подвернула лодыжку, но почти не почувствовала боли, потому что весь мой мир сузился до языков пламени, жадно лижущих небо, до треска обрушающихся в океан деревянных балок и до того самого места, где еще секунду назад находились Райкер и Уилл.

Их больше не было.

Я оттолкнула одного из людей Райкера, едва расслышав его предостерегающий крик, и со всех ног рванула к обломкам пирса. Жители Фолли-Бич уже высыпали на улицы; кто-то судорожно сжимал телефоны, кто-то застыл на месте с искаженными от ужаса лицами.

Пирс Фолли-Бич простоял десятилетиями, гордо выдаваясь в Атлантический океан, и был такой же неотъемлемой частью побережья Чарльстона, как болота и барьерные острова. Он пережил ураганы, северо-восточные штормы и безжалостный соленый воздух, разъедающий всё, что создано руками человека. Поколения местных жителей и туристов гуляли по нему, сплетая пальцы и останавливаясь, чтобы понаблюдать за рыбаками, перегнувшимися через перила в надежде на удачный улов.

Сколько предложений руки и сердца прозвучало здесь под шум разбивающихся внизу волн и на фоне неба, раскрашенного красками заката? Сколько тихих признаний, первых поцелуев и украденных мгновений случилось под мягким светом гирлянд, тянущихся вдоль его краев? Сколько семей стояло на самом краю, дрожащими руками развеивая прах своих близких в бесконечную синеву?

А теперь его не стало.

Кусочек истории, часть самого сердца Фолли-Бич, был уничтожен в одно мгновение — осталось лишь пламя и расколотое дерево, погружающееся в море.

Вдалеке завыли сирены. Лодки разрезали воду, и люди из Доминион-холла стягивались со всех сторон, превратившись в темные тени посреди этого хаоса. Сцена, разворачивающаяся перед моими глазами, казалась нереальной, словно кадр из высокобюджетного боевика со взрывами и тщательно срежиссированным разрушением — только это был не Голливуд. Это была реальность, и она была слишком страшной.

Остовы разрушенного пирса торчали из воды, словно сломанные ребра; обугленное дерево продолжало тлеть, выпуская в ночное небо густые клубы черного дыма. Огонь отбрасывал жутковатое зарево, отражаясь в волнах и превращая океан в бушующую гладь расплавленного золота и глубоких, бесконечных теней.

Огромные куски деревянного настила покачивались на воде, словно безжизненные тела, а искореженные куски перил тонули, скрываясь под поверхностью. В воздухе трещали искры, и тлеющие угли лениво кружили по ветру, словно не замечая творящегося внизу опустошения.

Люди на берегу застыли; их лица освещались заревом пожара, а рты были приоткрыты от шока. Некоторые снимали происходящее на телефоны дрожащими руками, фиксируя разрушения, которые большинство видело только в кино.

Но я смотрела на это не через экран. Я проживала это.

Мне не хватало воздуха.

О Боже, о Боже, о Боже.

— Райкер! — мой голос сорвался на хриплый крик, когда я рухнула на влажный песок, больно ударившись коленями.

Я не чувствовала боли, хотя понимала, что должна бы. Колени ударились достаточно сильно, чтобы остались синяки, но из-за шока это почти не зарегистрировалось в мозгу. Ладони саднило от царапин о разбросанные обломки, дыхание стало слишком частым и поверхностным, но все это казалось далеким, словно происходило с кем-то другим.

Я читала об этом раньше — о том, как в моменты крайнего потрясения тело способно блокировать боль, как адреналин берет под контроль нервную систему, притупляет чувства и делает все происходящее сюрреалистичным. Защитный механизм, уловка мозга, чтобы не дать тебе сломаться тогда, когда ты должен бы. Но я никогда не испытывала этого на себе.

До этого момента.

И теперь я понимала это так, как предпочла бы никогда не понимать. Это онемение не было милосердием, оно было лишь отсрочкой. Боль придет позже, обрушится на меня, как цунами, и утянет на дно.

Запах дыма и соли заполнил легкие — едкий и обжигающий. Мои пальцы впивались в песок, цепляясь за пустоту; я ничего не видела за пеленой слез.

Он был там. Они оба были там.

Зрение затуманилось, а пульс превратился в бешеный, хаотичный барабанный бой о ребра. Этого не могло быть, этого просто, блядь, не могло происходить на самом деле. Райкер — неудержимый, несокрушимый Райкер — не мог погибнуть. Уилл, мой брат, человек, которого я любила еще до того, как поняла значение этого слова, не мог...

Гортанный, надломленный рыдание вырвался из моего горла.

Я потеряла их.

Грудная клетка провалилась внутрь, и тяжесть этой мысли стала удушающей, сдавив меня, как железные тиски. Мой разум отчаянно пытался ухватиться хоть за что-то, но его ждала лишь абсолютная пустота.

Как должна была выглядеть моя жизнь без них?

Уилл — мой брат, мой защитник, последняя настоящая ниточка, связывающая меня с семьей. Человек, который поддерживал меня после каждой потери и делал этот мир безопасным, даже когда он таковым не являлся. И Райкер... Боже, Райкер. Мужчина, который поглотил меня, разрушил и выжег свое имя на моей душе так, словно оно всегда должно было там быть.

Что у меня оставалось без них?

Я попыталась представить это, заставляя свой разум шагнуть вперед, за пределы этой боли, этого опустошения и этого ужасного дня.

Позволят ли мне вообще присутствовать на похоронах Райкера?

У меня не было на него никаких законных прав: ни кольца на пальце, ни официального статуса. Только любовь, которая выжигала меня изнутри, любовь, которая казалась вписанной в мои кости. Но в конечном итоге это ничего не значило, не так ли?

Его братья выстроятся в идеальную шеренгу с непроницаемыми лицами и сжатыми кулаками, пока почетный караул будет нести его гроб. Резкий треск троекратного залпа разорвет воздух — точный и окончательный. Горн пропоет ноты «Taps», пугающе простые мелодии, которые пронесутся над скорбящими, словно прошептанное прощание. А затем... кому-то передадут сложенный флаг.

Кому? Маркусу, наверное. Или кому-то из других братьев, с которыми он сражался и проливал кровь. Тем, кого армия до сих пор считала его ближайшими родственниками. Не мне.

Если бы мы были женаты, если бы мы успели зайти так далеко, этот флаг отдали бы мне. Я стояла бы там в черном, с дрожащими руками и разбитым сердцем, принимая тяжесть этого символа его службы и самопожертвования.

Но мы не были женаты. Мы не успели. И теперь уже никогда не успеем.

Мне придется вернуться в свою квартиру, снова делить быт с Пией, снова стоять за стойкой в «Палметто Роуз», делая вид, что мой мир не рухнул. Будто я уже не отдала себя будущему, которого больше не существует.

Я была готова стать его женой. Готова носить его фамилию, строить с ним жизнь и рожать ему детей. Но что теперь?

Мысль о том, чтобы вернуться назад и притворяться, что во мне хоть что-то осталось прежним, была невыносимой. Я больше не была прежней, и никогда уже не буду.

Рваный всхлип вырвался из моего горла, силы окончательно покинули меня, и я полностью рухнула на влажный песок. Земля подо мной была холодной, жесткой и непреклонной, но я почти не чувствовала ее. Мои руки скребли землю, хватаясь за ничто и за все сразу, пока тяжесть горя поглощала меня целиком.

Я завыла, издав звук настолько первобытный и сломленный, что он едва казался человеческим. Было плевать, кто это услышит; плевать, что люди Райкера все еще были рядом, а жители Фолли-Бич застыли вдалеке с бледными от ужаса лицами. Ничто не имело значения.

Потому что Райкера больше не было. Уилла больше не было. А я все еще была здесь.

Слезы текли по моему лицу — горячие, безостановочные, впитываясь в песок. Мое тело сотрясалось от силы страданий, а ребра трещали под давлением горя, слишком огромного, чтобы его можно было вместить.

Так вот каково это.

Вот почему люди, потерявшие свою великую любовь, никогда не оправляются. Вот почему некоторые из них больше не хотят жить.

Потому что в чем был смысл? Как я должна была существовать в мире без Райкера и без Уилла?

Океан звал меня; его волны накатывали медленно и размеренно, а прилив тянулся ко мне, как раскрытая ладонь. Теперь я понимала, как никогда раньше, почему люди уходят в воду и не оборачиваются. Как они позволяют морю укачать их, позволяют его тяжести утянуть их на дно и заполнить легкие, пока не исчезнет всякая боль.

Это было бы так легко.

Один шаг. Затем еще один. А потом — ничего.

Эта мысль скользнула в мой разум — обманчиво мягкая, шепчущая обещания покоя.

Может быть, это и есть конец. Может, именно это имеют в виду, когда говорят, что жизнь проносится перед глазами.

Потому что внезапно мне снова стало восемь лет, и я сидела на заднем сиденье старого папиного «Шевроле», едва доставая ногами до пола, а рядом сидел Уилл и ухмылялся так, словно знал какую-то тайну. Папа повез нас за мороженым, хотя мы еще не доели ужин, и его смех разносился по салону пикапа, как музыка, когда он тянулся назад, чтобы взъерошить волосы сначала Уиллу, а потом мне.

— Иногда правила не имеют значения, малышка, — сказал тогда папа, протягивая мне тающий рожок ванильного мороженого с разноцветной посыпкой. — Иногда нужно просто брать хорошее, когда оно само идет тебе в руки.

Это воспоминание вскрыло что-то внутри меня — нечто кровоточащее и обнаженное, потому что я почти физически ощутила липкость мороженого на пальцах и услышала возмущения Уилла о том, что у меня посыпки больше, чем у него. Я видела теплую и успокаивающую улыбку отца в зеркале заднего вида и его смеющиеся глаза.

Но папы больше не было. А теперь не было и Уилла. И Райкера.

Новый всхлип вырвался из моего горла, и я еще глубже зарылась в песок, когда воспоминания обрушились на меня жестоким и безжалостным потоком.

Уилл учит меня кататься на велосипеде на школьной парковке, крепко держа сиденье и подбадривая меня даже тогда, когда я падала. Уилл тайком проводит меня на фильм с ограничением «13+», когда мне было десять, подкупив кассира пятью баксами и своей самоуверенной улыбкой. Уилл обнимает меня так крепко в день смерти папы и шепчет: Я с тобой, Иззи. Теперь только мы вдвоем. Я с тобой.

А потом Райкер. Райкер, прижимающийся своим лбом к моему в темноте и шепчущий вещи, которые никогда не произнес бы при свете дня. Райкер, держащий меня так, словно я — единственное в мире, что имеет значение. Райкер, обещающий сжечь этот мир ради меня.

Боже, неужели это все? Неужели мне суждено умереть здесь, вместе с ними? Неужели моя история заканчивается именно так — в одиночестве, сломленной, глядящей в бездну того, что могло бы быть?

Я не должна была остаться одна.

Уилл должен был быть рядом и смеяться над какой-нибудь дурацкой шуткой. Райкер должен был сжимать мою талию, притягивая меня к себе так, словно физически не мог вынести расстояние между нами. У меня должно было быть будущее. Свадьба. Жизнь. Может, даже ребенок с темными глазами и опасной ухмылкой Райкера.

Но судьба безжалостно все это разорвала, и теперь не осталось ничего, кроме воющего ветра, запаха дыма и соли и сокрушительной тяжести мира без них.

Я не смогла бы с этим справиться. Я не могла уйти с этого пляжа, от этого пламени, от почерневших руин пирса, где двух самых любимых мною людей только что проглотило заживо. У меня ничего не осталось.

Тело казалось легким, почти невесомым, словно я парила где-то снаружи и наблюдала за тем, как мои ноги несут меня вперед, к воде. Волны лизали берег — темные и бесконечные, нашептывая мягкие, успокаивающие колыбельные. Океан всегда был здесь и всегда ждал, раскинув свои объятия для потерянных душ.

Возможно, именно этим я теперь и была. Потерянной.

Жалкий всхлип сорвался с моих губ, ноги утопали в холодном, мокром песке, пока я делала еще один шаг. И еще один. Еще немного, и я буду в воде. Еще немного, и течение подхватит меня. Еще немного, и я буду с ними.

— Иззи!

Я едва расслышала этот крик; он прозвучал далеко и бессмысленно, сливаясь с испуганными голосами жителей Фолли-Бич и воем сирен.

Чьи-то сильные руки обхватили меня сзади, резко отдернув назад как раз в тот момент, когда первая волна ударилась о мои лодыжки. Я вырывалась, извивалась и царапалась, но хватка была непреклонной и тащила меня прочь от воды.

— Нет... нет, отпусти меня! — мой голос был хриплым и обезумевшим, пока я боролась с удерживающими меня руками. — Отпусти!

— Прекрати, — процедил один из людей Райкера, тяжело дыша мне в ухо. — Ты не хочешь этого делать.

Откуда ему было знать, чего я хочу? Это не имело значения, потому что у меня больше не осталось сил делать вид, что я в порядке.

— Нет, хочу! — я захлебывалась слезами, и мое тело жестоко тряслось. — Их больше нет! Их нет!

К первой паре рук присоединилась вторая, еще более сильная, намертво сжав мою талию, пока я кричала, вырывалась и изо всех сил пыталась освободиться.

— Иззи, остановись!

Я не останавливалась. Я не могла, потому что если бы я остановилась, мне пришлось бы столкнуться с реальностью и принять правду: Райкера больше нет. Уилла больше нет. И «нас» больше нет. Остался лишь холодный, пустой мир, в котором я не хотела жить.

— Хватит! — закричала я. — С меня хватит этого мира! Просто отпустите меня к ним. Пожалуйста!

Тяжелые рыдания сотрясали мое тело. Я потеряла...

Сквозь туман прорвался рев двигателя.

Моя голова резко вскинулась. Сквозь дым и густую пелену, стелющуюся по воде, к берегу неслась лодка, разрезая волны, словно призрак, вынырнувший из бездны. От этого зрелища у меня выбило воздух из легких.

Там были и другие лодки — спасательные суда, команды Доминион-холла, прочесывающие воду и реагирующие на хаос. Но эта... эта была другой. Она не маневрировала среди обломков, не искала и не сканировала поверхность. У этой лодки была четкая цель, единый и неумолимый пункт назначения, к которому она двигалась с такой сосредоточенностью, что мой пульс застучал с новой силой.

Она не искала. Она возвращалась.

У меня перехватило дыхание, и грудь сдавило так быстро, что стало больно, потому что была только одна причина, по которой лодка могла так целенаправленно мчаться к берегу: она кого-то возвращала.

На носу лодки стоял мужчина, вцепившись в перила. Высокий, широкоплечий, в разорванной рубашке, с окровавленным лицом...

Уилл.

Его голос прорезал хаос — хриплый и полный изнеможения.

— Я же говорил тебе не искать меня.

Сдавленный вздох застрял у меня в горле, и я даже не поняла, как мое тело пришло в движение. В одну секунду меня держали, а в следующую я уже вырвалась и бросилась к воде, пробираясь сквозь прибой, когда лодка скрежетнула по мелководью.

Уилл спрыгнул первым, его ботинки увязли в мокром песке, а избитое лицо исказилось в гримасе, выражающей нечто среднее между облегчением и раздражением, когда я врезалась в него.

Его руки сомкнулись на мне — сильные и непоколебимые, а его прерывистое дыхание запуталось в моих волосах. Мне было плевать, что от него разит дымом и морской водой, плевать, что мои слезы насквозь пропитали его испорченную рубашку. Я просто цеплялась за него, сжимая ткань на его спине в кулаках, пока моя грудь сотрясалась от беззвучных рыданий.

— Ах ты засранец, — выдавила я. — Какой же ты абсолютный засранец.

В его груди зародился звук, похожий на надломленный смех, а хватка только стала крепче.

— Да, — пробормотал он, запечатлев грубый, дрожащий поцелуй на моей макушке. — Я знаю.

Я не отпускала его. Пока нет. До тех пор, пока по берегу не захрустели тяжелые шаги и я не почувствовала, как изменилось гравитационное поле вокруг нас.

Райкер.

Я обернулась как раз в тот момент, когда он подошел, и тут же оказалась в его объятиях.

Его тело было твердым и обжигающе горячим даже сквозь мокрую одежду. Его грудь тяжело вздымалась, прижимаясь к моей; каждый вдох был глубоким и контролируемым, словно он все еще не вернулся с войны. Его пальцы зарылись в мои волосы, приподнимая мое лицо и заставляя встретиться с ним взглядом.

Мир вокруг нас пылал, сирены разрывали ночь, но я видела только его.

Уилл задержался лишь на мгновение, прежде чем резко выдохнуть и отступить; проведя рукой по влажным волосам, он окинул взглядом царящий хаос. Его лицо ожесточилось, когда он направился к людям на берегу и тут же вступил в разговор с одним из братьев Райкера. Теперь он был сосредоточен на другом: на докладе, обеспечении безопасности и попытках осмыслить произошедшее.

Он не видел, как Райкер притянул меня ближе. Не заметил, как мои пальцы сжались на его промокшей рубашке, и как у меня перехватило дыхание, когда его большой палец провел по моей скуле. Не видел, как Райкер смотрит на меня — так, словно я была единственным, что имело значение.

И, наверное, пока что так было даже лучше.

Темные глаза Райкера блуждали по моему лицу, словно он искал доказательства того, что я настоящая, что мы оба настоящие.

И заговорила не я. Заговорил он.

— Я же обещал тебе.

Моя грудь провалилась. Рыдание, вздох, смех — я не знаю, какой звук вырвался из меня, знаю только, что не смогла его сдержать. Я потянулась к нему, впиваясь в его губы отчаянным, обжигающим поцелуем, вливая в него каждую унцию своего облегчения и все свои разорванные в клочья эмоции.

Его ответ был мгновенным. Свирепым. Всепоглощающим.

Он приподнял меня, мои ноги обхватили его за талию, а его руки намертво прижали меня к нему; его хватка была собственнической, оставляющей синяки и абсолютно идеальной. Он целовал меня так, будто все еще заявлял на меня свои права, будто мы только что не пережили, мать его, взрыв, и будто ему было абсолютно плевать на десятки людей, глазеющих на нас.

— Я, блядь, люблю тебя, — выдохнула я ему в губы, зарываясь пальцами в его волосы и дрожа всем телом. — Я люблю тебя, Райкер Дейн.

Его тело напряглось до предела. А затем...

— Скажи это еще раз.

Я обхватила ладонями его лицо, удерживая его взгляд и позволяя ему увидеть правду в моих глазах.

— Я люблю тебя.

Что-то внутри него сломалось.

Его губы снова обрушились на мои, и в его груди зародился рык; когда он наконец отстранился, его руки сжали мое лицо, а лоб прижался к моему лбу.

— Я проведу всю оставшуюся жизнь, доказывая, что ты права, — пробормотал он.

В тот момент мир мог бы рухнуть, и мне было бы все равно. Он был жив, и они оба были живы. И неважно, что будет дальше, неважно, какая война все еще назревала в тенях — этот момент принадлежал только нам.