По возвращении пришел к ней, но не тронул. При виде его она тут же забилась в угол кровати, поджимая под себя ноги.

Он усмехнулся, видя в глазах животный ужас.

— Завтра нас ждут дела, Дана, — сел напротив нее на стул. — Будешь смирной девочкой — ничего плохого не случится.

Она молчала, слушая его.

— Завтра Геля принесет тебе одежду, обувь, косметику. Будь паинькой — приведи себя в порядок, и поедем посмотрим, что оставил тебе ненаглядный супруг, кроме своих шлюх.

На долю секунды ее глаза вспыхнули. Не страхом. Не покорностью. Что-то другое — яркое, острое, как вспышка молнии в грозовом небе. Гнев? Ненависть? Или просто воспоминание о том, кем она была раньше? Это длилось мгновение — и тут же погасло, утонуло в привычной пустоте. Но он успел увидеть. Успел почувствовать. Как зверь учуял ее непокорность.

В его паху опять заныло — эта женщина действовала как наркотик. Он начинал даже понимать Марата.

Алексей медленно выдохнул через нос, подавляя желание встать и подойти ближе. Не сейчас. Не так. Он хотел, чтобы она сама сломалась — медленно, красиво, осознанно. Чтобы завтра, когда она наденет платье, которое он выберет, и накрасит губы помадой, которую когда-то выбирала для Марата, чтобы она поняла: это уже не ее жизнь. Это его.

Он встал и пошел к двери, но остановился на пороге. Обернулся.

— И еще, Дана… — голос стал тише. — Если завтра ты решишь поиграть в героиню… я найду способ напомнить тебе, кто здесь решает. И поверь, это будет не так быстро и не так… приятно, как было до этого.

Утром она была готова: изящное платье цвета морской волны — никакого траура, ярко, но не пошло подведенные глаза серны, яркая помада — они ничем не напоминала тоскующую женщину — как он того и хотел.

Не смотрела на него ни в доме, ни когда сели в машину. Его это радовало и смешило. Она думала, что хорошо притворяется, но он читал ее как открытую книгу и только гадал, когда же она поймет, что он держит ее жизнь в своих руках полностью. Почти слышал как гулко стучит ее сердце в предвкушении побега на свободу. Почти не сомневался, что она начнет действовать, как только они выйдут из автомобиля.

Алексей сидел расслабленно, откинувшись на сиденье, одна рука лежала на подлокотнике, другая — небрежно — на спинке сиденья за ее спиной. Он наклонился ближе — медленно, чтобы она почувствовала его приближение заранее. Пальцы скользнули по ее волосам — золотистый шелк, мягкий, теплый, пахнущий дорогим шампунем, который Ангелина выбрала специально. Желание снова ударило — острое, мальчишеское, как будто ему снова двадцать, а не сорок искалеченных лет.

— Дана… — произнес он тихо, ласково, перебирая прядь между пальцами. Она напряглась — вся, от макушки до пят. Но не отодвинулась. Не посмела. Он наклонился еще ближе — губы почти коснулись ее уха, дыхание обожгло кожу.

— Моя милая Дана, — прошептал он, и в голосе сквозила улыбка, которую она не видела, но чувствовала. — Даже не думай, моя девочка. Сейчас мы выйдем из машины, я обниму тебя за талию, и мы медленно зайдем в офис твоего мужа.

Она тяжело задышала, перебирая в голове варианты. Он видел их насквозь.

Подал ей руку, помогая выйти из машины. Яркое летнее солнце на несколько секунд ослепило обоих, заставив замереть, а после, его рука обвила ее талию, прижимая к себе. Он не дал ей возможности даже дернутся. Вел к высокому зданию со стеклянными дверями, а на них удивленно, иногда даже брезгливо таращились работники Марата. Дана опустила голову, смахивая с ресниц непрошеные слезы — быстрым, незаметным движением. Ей казалось, что все видят: ее страх, ее унижение, ее бессилие. Но Алексей видел другое — видел, как она пытается держаться, как подбородок чуть приподнят, как губы сжаты в тонкую линию, чтобы не дрожать.

А потом, прямо посреди холла, у лифтов, он внезапно остановился. Обернулся к ней лицом. Одной рукой взял ее за подбородок — нежно, но твердо, заставляя поднять глаза. И поцеловал.

Нагло. Глубоко. Раскрывая ее губы своими, вторгаясь языком без предупреждения, без извинений, на глазах у сотен людей — охранников, менеджеров, курьеров, случайных посетителей. Кто-то замер, кто-то отвернулся, кто-то достал телефон. А он целовал ее так, будто это было самое естественное на свете.

И — черт возьми — это было потрясающе хорошо.

Ее губы — мягкие, теплые, чуть солоноватые от слез, которые она только что смахнула. Вкус помады — терпкий, вишневый. Ее дыхание — прерывистое, горячее, смешивалось с его. Она не ответила на поцелуй — но и не оттолкнула. Просто застыла, как будто тело решило не сопротивляться, пока разум кричал внутри.

Он отстранился медленно, не сразу. Провел большим пальцем по ее нижней губе, поправляя размазавшуюся помаду. Посмотрел в глаза — близко, почти касаясь носом ее носа.

— Теперь все уверенны, милая, что ты давным-давно завела себе любовника, — едва слышно прошептал он. — Меня. Променяла красавца на урода. Давай, Дана… я сейчас отпущу руку и ты побежишь к охране…. Но не забывай, милая, что вон у того охранника — Василия — маленький сын. А у Миши, — он кивнул в сторону второго мужчины, который старался не смотреть на них — только-только родилась дочь. И я достану их…. если ты решишь позвать на помощь. Достану любого, кто рискнет тебе помочь. Администратора, зам. директора Марата, бухгалтершу — Любу. Любого. У меня есть вся информация о любом из них.

Дана тяжело дышала, в ее глазах темнело, она пошатнулась, но Яров держал ее крепко.

— Тише, — прошептал он, прижимая ее ближе. — Не здесь и не сейчас. Ты же не хочешь, чтобы все это увидели? Чтобы завтра все в компании шептались: «Вдова Лодыгина упала в обморок в холле собственного офиса в объятиях нового мужчины»? Нет, милая. Мы сейчас пройдем к лифту. Ты улыбнешься. Скажешь «добрый день» секретарше — Лилечке, которая, к слову, спала с твоим мужем. Попросишь сварить нам кофе, улыбнувшись. И в кабинете твоего мужа мы спокойно займемся его, нет, теперь уже моими, делами.

Абсолютно белая Дана молча кивнула. Поднимаясь с ней в лифте, он заметил капельку крови в углу ее рта — видимо она прокусила губу. Но в приемную зашла ровно, без эмоций вынося злой, удивленный, заплаканный взгляд секретарши — молоденькой, хорошенькой девушки лет 20-ти.

— Дана Борисовна, — та едва успела взять себя в руки и поздороваться, не выдавая злости.

— Лилия, — голос Даны был холодным и мертвым, — занеси нам кофе… — она вскинула глаза на спутника.

— Мне простой, черный без сахара, — улыбнулся Алексей секретарше, мимолетно сравнивая двух женщин, и едва заметно морщась — секретарша, красивая яркой, броской красотой, по сравнению с Даной выглядела как дворовая кошка рядом с рысью.

Он подхватил женщину под локоть и заставил войти в кабинет Марата. В кабинет, где сама Дана бывала не так чтобы часто. Конечно она заходила к мужу на работу, иногда заезжала за ним, но не злоупотребляла этим. Особенно последние два года.

Или боялась.

Слова Алексея про Лилию звучали в ушах, жгли внутри — даже это чудовище знало о том, что муж ей изменяет. Она осмотрелась — все тот же широкий, удобный стол, высокое кресло напротив панорамного окна, выходящего на город, стеклянные шкафы с папками, небольшой серебристый ноутбук на столе. Двери в комнату отдыха, где еще оставался едва ощутимый запах его одеколона.

Зажмурилась на несколько мгновений, отгоняя воспоминания. Как на заре их отношений, она и Марат, молодые, сытые друг другом до одури, сидели здесь вдвоем. Марат — в своем кресле, она — у него на коленях, спиной к его груди, его руки обнимали ее талию, подбородок лежал на ее плече. Они смотрели на закат — оранжевый, розовый, фиолетовый, разливающийся по стеклу высоток. Он целовал ее в шею, шептал что-то глупое и нежное, а она смеялась — тихо, счастливо, потому что тогда еще верила, что это навсегда.

Из груди невольно вырвался всхлип, который она заставила себя подавить.

Алексей услышал. Его лицо потемнело от бешенства, он прочел все по ее лицу. Дождался пока секретарь принесет кофе на подносе, поставит чашки на столе и выйдет, плотно прикрыв за собой двери, а потом шагнул к женщине. Развернул ее к себе одним движением — резко, но без лишней грубости, чтобы она не успела даже отшатнуться. Впиваясь в ее рот жадно, зло, наказывая ее за светлые воспоминания. Язык вторгся без предупреждения, требуя, отбирая воздух. Она попыталась отвернуться — он не дал. Прижал ее спиной к краю стола, толкая назад, пока ее бедра не уперлись в дерево. Руки скользнули по ее талии, сжали, подняли — и вот она уже сидит на столе, ноги раздвинуты его коленом, платье цвета морской волны задралось до середины бедра.

— Нет… — хрипела она, не крича, потому что крик требовал сил, которых уже не было. — Не здесь… нет…

Он не слушал. Именно здесь, в сердце Марата, где он управлял своей жизнью, ее жизнью, где спал с ней и с другими шлюхами.

Он рванул подол платья выше, ткань зашуршала, обнажая кружевные чулки и бледную кожу. Пальцы впились в ее бедра — не до синяков, но достаточно сильно, чтобы она почувствовала: это не ласка. Это его метка поверх всех предыдущих.

Дана вцепилась в край стола. Она не сопротивлялась по-настоящему — тело уже знало, что это бесполезно. Только голова моталась из стороны в сторону, как будто она могла отогнать реальность.

Слезы потекли по щекам, размазывая тщательно нанесенную тушь, оставляя на лице грязные следы.

Алексей замер на секунду — глядя на эти слезы, на ее дрожащие губы, на то, как она пытается спрятать лицо, отвернувшись. Что-то в нем дрогнуло — не жалость, нет. Что-то более темное, более опасное. Желание сломать ее окончательно, здесь и сейчас, на этом столе, чтобы каждый раз, когда она будет вспоминать Марата, перед глазами вставал он.

Наклонился, прижался лбом к ее лбу — тяжело дыша, касаясь губами ее губ.

— Плачь, милая, — прошептал он. — Плачь громче. Пусть этот кабинет запомнит твой плач. Пусть он запомнит, что теперь здесь хозяйничаю я.

Он вошел в нее резко, одним движением — без предупреждения, без подготовки. Она вскрикнула — коротко, надрывно, — и тут же закусила кулак, чтобы заглушить звук. Он двигался жестко, глубоко, каждый толчок — как удар, как напоминание: это его стол. Его кабинет. Его женщина.

За окном сияло солнце. Город жил своей жизнью — машины, люди, шум. А здесь, на столе, где когда-то лежали контракты и бокалы с шампанским, теперь была только она — сломанная и плачущая.

Он кончил ярко и мощно, не давая ей выскользнуть из рук. Сам едва сдержал крик, прикусив ее губу. А после — оттолкнул.

— Соберись, — грубо бросил ей, вытираясь салфетками, бросая их, не заботясь, в чистое мусорное ведро, и застегивая одежду. Дана сползла на пол, всхлипывая — ноги ее не держали. Ему пришлось самому поставить ее на ноги и почти силой толкнуть в комнату отдыха.

— У тебя десять минут, — приказал он, — иначе пожалеешь. Здесь, — он усмехнулся, быстро окидывая взглядом комнату, — есть все для баб. Твой муж ценил комфорт.

Дана сидела на мягком ковре, трясясь от сдерживаемых эмоций. Глаза отмечали то, о чем сказал Яров — духи на полке — не ее, комплект белья — не ее, туфли в приоткрытом шкафу — не ее.

Пока она любила мужа, он спал с кем хотел.

Она подняла руку — медленно, как во сне — и коснулась флакона духов. Пальцы дрожали. Открыла крышку. Вдохнула.

Запах ударил в ноздри — чужой, приторный, как предательство.

Дана задохнулась от боли.

Когда она вышла из комнаты, Алексей, развалившись в кресле Марата, листал документы, прихлебывая кофе. Поднял на нее глаза, отмечая, что она привела себя в порядок, умылась, смыв косметику и макияж, но даже без них выглядела красавицей, и кивнул, приказывая сесть напротив.

— Где сейф, Дана? — спросил в лоб.

— За шкафом, — ответила она, моргнув.

— Код?

Женщина прикрыла глаза и назвала последовательность цифр, понимая, что все равно он узнает.

Алексей тут же проверил ее слова, открывая сейф и доставая содержимое. Внутри лежало ровно то, что он ожидал: несколько тонких папок в пластиковых обложках с логотипом «Лодыгин Групп», стопка дискет в черных коробочках без маркировки, пачки наличных в банковских упаковках — евро и доллары, тысяч по сто пятьдесят, на глаз. Еще одна маленькая коробочка — бархатная, черная, наверняка с чем-то из драгоценностей, которые Марат любил дарить «на память». Алексей не стал открывать ничего сразу. Просто вытащил все на стол — аккуратно, методично, как будто раскладывал трофеи.

Потом повернулся к ней.

— Код от ноутбука? — спросил тем же ровным, требовательным тоном.

Дана сидела неподвижно, глядя куда-то мимо него — в окно, на город, который теперь принадлежал ей только на бумаге.

— Я не знаю, — ответила она отрешенно. — Марат меня не посвящал в тонкости бизнеса и дел.

Голос был пустым, как будто она повторяла заученную фразу из другой жизни.

Алексей выдохнул — коротко, раздраженно. Не то чтобы он верил, что она скажет правду сразу, но все равно злился на эту демонстративную отстраненность.

Снова вздохнул, нажал на селектор и приказал Лилии вызвать начальника IT отдела. Подумал, и ласково спросил у той о пароле.

Лилия, не сдерживая триумфа, назвала код. Дана дернула губами, когда, повинуясь приказу нового начальника девушка принесла ему новую чашку с кофе. Дане налить свежий она даже не подумала.

Яров проводил Лилию долгим задумчивым взглядом.

— Завтра ее в компании быть не должно, — едва слышно сказал он. — Сейчас ты прикажешь начальнику отдела кадров найти причину для ее увольнения и найти мне нового человека, Дана. Желательно женщину в возрасте, лет 40 — опытную и работящую.

— Сам это сделай, — Дана даже не заметила, что огрызнулась. Изуродованные губы ее мучителя дернулись в улыбке.

— Всему свое время, Дана, всему свое время. Через час приедет нотариус. И ты, моя дорогая, с приветливой улыбкой, подпишешь генеральную доверенность на мое имя, — он встал, подошел к женщине, поцеловал ее в шею. — Без глупостей, Дана. Это мой нотариус и уже мой кабинет. И то, на что я способен ты уже знаешь. — Женщина сжала зубы, а Алексей погладил ее по мягким волосам. — Не бойся. Я же обещал, милая, что ничего для тебя не изменится. Шлюхой жила, шлюхой и останешься. Но — уже моей.

Дана едва сдержалась, чтобы не отпрянуть от отвращения. Алексей это заметил, черная ненависть снова ударила в голову — он видел, как действует на нее его изуродованное Маратом лицо. Как и на остальных.

— После нотариуса, — он положил руку на маленькую грудь, — поедем в ваше гнездышко, Дана.

Женщина дернулась всем телом, он почувствовал рукой как забилось ее сердце.

— Рассчитаешь всю прислугу, закроешь дом, ключи отдашь мне, моя красавица. Мои люди поедут с нами, солнышко, так что, если надумаешь просить помощи у своих помощниц — хорошо подумай. У Марины Павловны — ипотека, а у ее мужа, который за вашим садом присматривает — больная печень. У Арины и Милы — учеба. Мила, к тому же, мать-одиночка. Испортить жизнь я могу каждой из них, — он прикусил ей ухо, наслаждаясь ароматом духов, ее теплом и мягкостью волос. — Их безопасность — теперь твоя ответственность, Дана. К тому же, — Алексей заставил ее посмотреть на него, — ты же не хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо на вашей кровати?

Он застонал в темноту ночи, вовремя вогнав ногти в ладонь — не хватало только привлечь внимание охраны колонии. Тогда, три года назад он ломал ее, безжалостно и жестоко, наслаждаясь ею. Не понимая, что хочет женщину, а не тень. Думая, что радуется ее боли, заполняющей его пустоту. Но это была не боль, это сама Дана, со своими мягкими волосами, сладкими губами, своей волей, притупленной его насилием, заполняла его. Двух недель не прошло, как она вошла в его жизнь, и через месяц он уже не мог представить жизни без нее. И ненавидел ее еще сильнее.

Повернулся к холодной стене, закрывая глаза. Теперь сломаны уже они оба. Навсегда.