— Значит она окончательно спятила, да? — задумчиво спросила Эли, подливая подруге чай из прозрачного чайничка. — Пей давай, а то вон, почти прозрачная стала за эти дни. Данка, мне не нравится твое состояние — сама вся белая, а щеки горят огнем.

Дана досадливо отмахнулась, покрутив браслет на запястье, и, прищурившись, подставила лицо июньскому солнцу, проникавшему через широкое окно кофейни, которую облюбовали они с Эли вот уже два года как. Маленькая, очень неприметная и уютная, с всего тремя столиками и вкусным чаем и кофе, она стояла в одном из переулков Москвы — тихих и закрытых. Создавала странное ощущение уединения, спокойствия, комфорта.

Зимой они пили здесь глинтвейн с корицей и апельсиновой цедрой, летом — чай и кофе. Пожилая женщина — то ли хозяйка, то ли родственница хозяев — всегда подливала девушкам побольше напитков, приносила то домашние пирожки с капустой и яйцом, то сладкие пончики с сахарной пудрой, то просто свежий хлеб с маслом. И все время ворчала на Дану за ее хрупкость: «Да ты же ветром сдует, деточка, ешь давай, ешь, а то одни кости остались».

— Да, — согласилась Дана, отпивая чай, — там полная клиника, по слухам. Я так поняла, что в тот день когда он меня бросил что-то случилось из ряда вон. Ты бы его лицо видела — дикое и злое. Неужели она что-то с ребенком решила сделать?

— Не знаю, — потянула Эли, кутаясь в шарф тончайшей вязки, напоминающий паутинку, мерцающую на свету. Любому другому эта шаль или шарф придавали бы вид деревенский, но только не ей. — Мне кажется ни одна нормальная мать, Дана, в каком бы состоянии она не была, своего ребенка не обидит. Сама за него жизнь отдаст…. — лицо молодой женщины потемнело, словно от воспоминаний. И Дана вдруг поймала себя на мысли, что подруга ни на миг не постарела с момента их знакомства. Ни единой седой прядочки в золотистых волосах, ни малейшей морщинки даже вокруг янтарных глаз. Но вот тоска в них — она никуда не ушла.

— Она много пила, — пожала плечами Дана, — ты сама знаешь, как алкоголь отравляет голову. Надя сильной никогда не была, — в голосе против воли прозвучала грусть. — А Марат умеет ломать. Медленно, но верно. Сначала любит так, что ты голову теряешь, а потом наизнанку выворачивает, — она вспомнила свою жизнь с мужем.

Обе молчали, глядя за окно, где кружил назойливый тополиный пух, как снег.

— Он больше с тобой не связывался? — спросила Эли, подвигая подруге блюдце с апельсиновым пирогом.

Дана поморщилась.

— Нет.

— Ну, — выдохнула Эли, — оно и к лучшему.

— Говоришь, как Лоскутов…

— Или, — хитро улыбнулась девушка, — как Яров. Уверенна, он тоже не в восторге от твоей инициативы.

Дана снова поморщилась.

— Они вообще от меня не в восторге…

— Они боятся за тебя…

— Они не верят в меня, Эли. Они думают, что я не смогу довести свою роль до конца. Говорят, что у меня другая задача, а по факту хотят, чтобы я отсиделась в стороне и просто наблюдала. Яров зубами скрипел, когда я не поехала в Европу, теперь же оттирает меня от этой истории подальше. Он думает, что ему одному больно, что ему одному тяжело… Он думает, что он один все потерял.

— Он не знает, Дана, — тихо заметила Эли. — Ты ведь ему так и не рассказала….

— И не расскажу, — буркнула женщина, отламывая приличный кусочек пирога.

— А ты не думала, что они просто хотят для тебя другой жизни, Дана? Оба. И Лоскутов и Алексей? Чтобы ты работала, жила, училась, смеялась…. Любила… Не пачкала себя в дерьме Марата, а начала все заново? Ты ведь такая красивая, умная…. Страх за тебя делает Лешу слабым, подозреваю, это его и раздражает и беспокоит….

— Как, Эли? Как это сделать? Как мне перестать в каждом мужчине видеть мужа, который наставляет на меня оружие? Как научится снова доверять? Как не думать о том, что за всеми этими красивыми словами может скрываться фальшь? Знаешь… я даже просто переспать ни с кем не могу…. Не хочу… — она покраснела. — Когда на меня мужчина смотрит, я все время думаю…. Ощущаю себя… вещью, что ли. Вижу интрес, желание, а внутри все молчит. Не реагирует. Однажды…. Думала получится, но….

Эли внимательно посмотрела на подругу. Очень внимательно.

— Лоскутов?

— Да, — кивнула та, ощущая, как начинают гореть уши и щеки.

— И он отказался, да?

Дана просто кивнула, сделала большой глоток чая, не глядя подруге в глаза.

— Только с ним и могла бы…. — призналась тихо.

— То есть у тебя секса не было… уже пять лет?

Дана снова кивнула.

— Я только в нем Марата и не вижу….

— Только? — приподняла Эли бровь. — Только в нем?

Дана упрямо молчала, поджимая губы, а потом взорвалась.

— Да! В Ярове тоже! Но…. Господи, Эли! Чем дальше от меня этот человек, тем мне легче! Да, он не Марат, но он — не лучше! Я помню… понимаешь, я все время помню его слова. Как он бил меня ими. Как унижал. Как показывал мне снова и снова что я лишь вещь. Вот и выбор у меня, Элька…. — с горечью заметила она, — или Толя, который меня не хочет. Или…. Этот урод обгорелый…

Эли передернуло от слов подруги, но она промолчала. Дана тоже не хотела говорить, ощущая горький привкус во рту.

— Кто лучше меня знает Марата? — она перевела разговор со скользкой темы. — Его вкусы, его привычки, что его цепляет, что его бесит? Кто лучше может предугадать его шаги?

— Люди меняются, — покачала девушка головой, — сильно меняются. Он за эти годы, судя по всему, стал гораздо более опасным, Данка. У него больше денег, больше власти, больше возможностей. Это все людей меняет и не в лучшую сторону. Каждый раз, когда все сходит ему с рук, он становится все более и более безжалостным и изощренным. Алину вспомни. Она из-за него себе вены перерезала…. Что он с ней сделал? Как ее ломал? Чем угрожал? Ты говоришь, что знаешь его, расставила ему ловушку, но прошло десять дней, а он в нее так и не попал.

Дана досадливо прикусила губу. В этом Эли была права: она точно знала, как вести себя с Маратом, чтобы зацепить. Отыграла свою роль как по нотам, видела интерес, желание в его холодных глазах. Но с момента интервью прошло десять дней, а он не подал ей ни малейшего знака, сигнала. Холодно отправила ему материал, но снова не было ответа, кроме как сухого письма пиар службы, что спорных моментов нет.

Казалось, проблемы с Надей прочно вышибли интерес Марата к ней, Алене.

Это злило, хотя она не сомневалась, Яров и Лоскутов довольны таким исходом событий.

— Еще не вечер, — пробормотала она, посмотрев на подругу. — И я не стану отступать.

— Дана… — покачала Эли головой.

— Не прошло с интервью, я пойду с другой стороны.

Девушка приподняла бровь в немом вопросе.

— Через две недели выставка-аукцион дизайнерских украшений в «Гоголь-центре». Моя коллега отдала мне приглашение — она отпуск запланировала на эти дни, а обозревать надо. Там будет вся Москва — от чиновниц до жен олигархов. И Виктория Фурсенко тоже.

— Почему ты так уверенна, что Виктория там будет?

— Разве она пропустит такое событие? — улыбнулась Дана. — Шутишь? Коллекции представят как известные ювелирные дома, так и молодые дизайнеры. Викуся никогда не пропустит такого. А Марату придется ее сопровождать. Там и увидимся.

— Дана, ты играешь с огнем.

— Я давно к этому готова, Эли. Я хочу этого, понимаешь? Не Яров, не Лоскутов, не Марат решают на этот раз, а я сама.

Она тревожно замолчала, глядя на лучик света, скользящий по деревянной столешнице.

— Завтра поеду в ПНИ, — вдруг призналась она подруге.

— Зачем? — удивилась Эли.

— Смотри, — Дана вздохнула, — Марат последнее время своими благотворительными проектами лезет в том числе и в один из подмосковных ПНИ. Зачем? Тема, мягко говоря, табуированная, нигде ее особо не любят поднимать. А он вдруг решил спонсировать. В благие намерения ни на секунду не верю….

— Думаешь… Надя… Дана…

— Если слухи верны, если ее куда-то и отправил Марат, то туда. Она исчезла из всех соц. сетей, хотя раньше вела их даже пьяная. У нее вообще какой-то бзик на этом. Да и по компании такие слухи ходят — источник Толи подтвердил.

— Но почему… ПНИ? Почему не частная закрытая клиника? Не психиатрический диспансер? Это ведь было бы логичнее…

— Да. Логичнее, — кивнула женщина и посмотрела подруге в глаза. — Ты себе хоть представляешь, что такое ПНИ? В частной клинике ее можно найти, Эли. Да и лечить ее Марат бы не стал, ему это на хрен не надо. А там…. почти без шансов. Я почти уверена, что она там.

— Хочешь поговорить с ней?

— Хочу посмотреть на нее. Если получится.

— Тебя вряд ли дадут это сделать. ПНИ — закрытые учреждения….

— У меня есть редакционное задание. На правах социальной рекламы, так сказать. Буду в трех согласованных, последний — тот, что находится в зоне интересов Марата. Вчера дали добро в министерстве.

— Там… — Эли поморщилась, — много дерьма, Данка.

— Знаю, — кивнула женщина. — Наши из-за этого все и отказываются. А я — согласилась. Это как знак, Эли. Возможность увидеть Надю, которая упала неожиданно. Не могу этим не воспользоваться.

— Понимаю, — согласилась девушка. — И желаю удачи. Потому что там — ад, которого не заслужил никто.

Красное, кирпичное трехэтажное здание, построенное буквой «Н», вызывало тоску. Когда-то, наверное, в семидесятые или восьмидесятые, его покрасили в бодрый алый цвет — казенный оптимизм советской эпохи. Теперь краска облупилась местами до серого кирпича, пятнами проступала копоть от выхлопов или просто от времени. Пластиковые окна — белые, относительно новые— смотрелись чужеродно на фоне обшарпанных стен, как заплатки на старом пальто. Некоторые рамы уже пожелтели, кое-где стеклопакеты запотели изнутри, а на подоконниках виднелись потеки от конденсата.

Высокий металлический забор — серый, с частыми прозрачными секциями и наверху старой, поржавевшей колючей проволокой — окружал эту территорию тоски и безнадежности. Через прутья виднелись голые дорожки, несколько скамеек с облупившейся краской, редкие деревья, которые казались здесь лишними. Все вместе напоминало заброшенный лагерь или старую больницу из советских фильмов.

Дана припарковала машину на стоянке перед территорией ПНИ, но никак не могла заставить себя выйти из нее, молча наблюдая со стороны. Она уже побывала в двух таких заведениях. Первое — огромное, подмосковное, с бесконечными серыми коридорами, где запах хлорки смешивался сладковато-гнилостным запахом людского горя и въедался в одежду, волосы, кожу. Второе — в области, поменьше, но еще более удушливое: там даже дневной свет казался серым. Уже после первого посещения ей стало абсолютно понятно, почему коллеги с такой радостью спихнули эту «сомнительную честь» именно ей. Никто не хотел возвращаться туда второй раз. Никто не хотел дышать этим воздухом дольше необходимого. Никто не хотел писать об этом по-настоящему — честно, без розовых очков и дежурных фраз про «реабилитацию» и «гуманизацию».

Остро захотелось выпить кофе — пусть даже самого дешевого, растворимого. Просто ощутить на языке вкус чего-то настоящего, не связанного с такими местами — она уже знала, что кофе в ПНИ — редкость, привилегия, дефицит.

И все же заставила себя выйти, жмурясь от ярких лучей солнца и подойти к будке КПП, на ходу доставая удостоверение.

Ее пропустили без лишней волокиты, сразу направив к парадному входу и объяснив как найти главврача. Стараясь меньше привлекать к себе внимание прогуливающихся людей, Дана прошла внутрь, сразу набрав в грудь воздуха — как в воду нырнула. Хотела как можно дольше не вдыхать этот запах — хлорки, еды, человеческого пота, масла…. Безнадежности.

Мимо быстрым шагом пробежала санитарка, бросив на женщину удивленный взгляд — наверное, подумала, что ей почудилось.

Дана зашла на административный этаж и сразу направилась к приемной, где ее уже ждал высокий мужчина с усталым лицом — Лукьянов Валерий Александрович.

— Алена Богдановна, — он протянул ей руку. — Вы опоздали.

— На десять минут, — согласилась Дана, — простите, пробки. А вы далеко от центра находитесь.

— Не все хотят нас рядом видеть, — сухо отозвался мужчина, садясь за свой широкий стол. — Мы, знаете ли, не в почете.

— Да… — Дана не стала скрывать и притворятся за искусственным политесом. — Я это уже поняла…. — рассеянно заметила она.

— Чем существенно облегчили мне задачу, — продолжил Лукьянов. — Что вы хотите знать?

Он явно не был настроен на длительный разговор. Он вообще на разговор настроен не был, воспринимая журналистку как досадную помеху своей работе.

— Валерий Александрович, — Дана подняла на него глаза. — Я знаю, что занимаю у вас время, которого и так нет. И это правда. Я не собираюсь задавать вам лишние вопросы, уже все поняла про систему ПНИ — была в похожих местах. И уж тем более у меня нет желания выставлять вас и других работников в плохом свете. Я вижу все — проблемы, постоянную усталость, недофинансированность, неукомплектованность кадрами.

Лукьянов молчал несколько секунд, глядя на нее исподлобья — оценивающе, без доверия, но и без открытой враждебности. Потом медленно кивнул, словно взвешивая, стоит ли продолжать.

— Тогда зачем пришли? — спросил он тихо, почти без интонации. — Если все уже понятно.

Дана облизала губы.

— Ваш ПНИ один из первых вошел в программу Государственно-частного партнерства, не так ли? Я хочу понять, работает ли этот проект? Фикция он или….

— Нет. Не фикция. Мы вошли в проект в начале этого года и уже есть успехи.

Лукьянов помолчал, закуривая сигарету — дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом старой бумаги и кофе.

— У нас конкретно: частник отремонтировал корпуса — новые окна, санузлы в блоках вместо общих на этаж, мебель, вентиляцию. Поставил оборудование для ЛФК, открыл мастерские — швейную, гончарную, даже компьютерный класс под присмотром. Питание стало лучше — не каша-размазня каждый день, а выбор на второе, фрукты чаще. Зарплаты медсестрам и санитарам подняли на 20–30 %, текучка упала. Да что там, я смог добрать несколько человек персонала. Наш ПНИ не самый большой, но сейчас… вполне укомплектованный. Так что да, плюсы очевидны.

— А минусы? — резво спросила Дана.

Лукьянов внимательно посмотрел на нее.

— А под запись — их нет, Алена Богдановна, — покачал он головой.

Дана вздохнула.

— А не под запись?

— Частник хочет отдачу — поэтому давит на показатели: больше «реабилитированных», меньше жалоб, красивее отчеты. Иногда экономит на мелочах — на расходниках, на персонале сверх нормы. Бюрократия никуда не делась — согласования, проверки, отчеты в три инстанции. И самое тяжелое: не все наши подопечные могут воспользоваться новыми возможностями. Тяжелые лежачие в «закрытом» отделении почти не замечают перемен — там по-прежнему старая койка, старая сиделка и старый запах. ГЧП покрывает не весь интернат, а только часть. Остальное — на старом бюджете, который год от года худеет. Я вынужден привлекать частных спонсоров, Алена Богдановна, НКО, волонтеров, но только системный подход может изменить эту ситуацию, понимаете? Именно поэтому я буду настаивать, чтоб о минусах вы не писали.

Дана внимательно посмотрела в усталые глаза мужчины и кивнула.

— Я поняла, Валерий Александрович. Я посетила два ПНИ до вас и…. понимаю о чем вы говорите. Ваши коллеги сказали мне примерно тоже самое, только до них вот спонсоры еще не дошли. И я не стану подвергать сомнению этот проект, напротив, сделаю все, что в моих силах, чтобы улучшить ситуацию.

Лукьянов вздохнул и поднялся с кресла, затушив сигарету.

— Пойдемте, покажу вам… это место. И расскажу про работу со спонсорами.

Они шли по длинным коридорам, освещенным яркими лампами — и это отличие от других ПНИ сразу ударило в глаза. Стали заметны и другие — свежий ремонт, чистые стены. Запах еды все так же резал нос, но в отличие от тех мест где Дана побывала раньше он был все-таки приятней. Полы — линолеум новый, без дыр и волн, местами даже с антискользящим покрытием. Двери в палаты и кабинеты — пластиковые, с нормальными ручками, а не старые деревянные, которые скрипели и цеплялись за косяки. По пути им встретилась группа из четырех человек — трое мужчин и женщина средних лет, — они шли медленно, держась за поручни, но без той апатии, которую Дана привыкла видеть: один даже улыбнулся ей уголком рта, другой тихо сказал что-то сопровождающему. Не восторг, но и не полная пустота в глазах.

Лукьянов не солгал — проект приносил пользу даже в таком усеченном виде. ГЧП здесь не превратило интернат в пятизвездочный отель, но дало возможность дышать чуть свободнее: частный партнер — крупная компания с инвестиционным фондом — вложил средства именно туда, где государство традиционно скупилось — в видимые улучшения, которые можно показать на отчетах и фото.

— Видите? — тихо сказал Лукьянов, когда они свернули к лестнице на второй этаж. — Не рай. Но уже не та клетка, в которой люди просто существуют.

Они зашли в большую палату на 10 мест, которая, однако, пустовала. Все койки аккуратно заправлены, подушки взбиты, тумбочки пустые — кроме одной. На ней сидела опустив голову молодая женщина. Остриженные волосы, тонкие черты ничего не выражающего лица.

Лукьянов внезапно запнулся, а после, крепко взял Дану за локоть и поторопил к выходу.

— Идемте, — он почти вытолкнул ту из палаты.

— Валерий Александрович, что случилось? — Дана не выдала себя ни голосом, ни жестом. — Я что-то не так…

— Дело не в вас, — сухо ответил он, подав губы. Остановился и посмотрел на нее долгим взглядом. — Эта женщина….

— Она опасна? — в лоб спросила Дана.

— Нет… — по затвердевшим скулам стало понятно, что он не доволен, и кто-то из персонала получит свое. — Она — новенькая. И не должна быть здесь.

— Красивая… — задумчиво вздохнула Дана, выглядывая на нее из-за его плеча. В голосе проскользнула невольная грусть и жалость. — Такая…. Красивая… неужели.

— У нее… — он сглотнул и тоже посмотрел на пациентку, — параноидальная шизофрения. Отягощенная алкоголизмом… и… простите…

— Я понимаю, — покачала головой Дана. — Понимаю, что вы не должны мне этого говорить. Давайте сделаем вид, что я ничего не видела.

Лукьянов с облегчением выдохнул, не отводя глаз от женщины. Та по-прежнему сидела на кровати, не реагируя на внешний мир.

— Очень красивая, — вздохнул он. — Иногда к нам и такие попадают. Но не в таком состоянии. Она отказывалась от еды и воды, а сейчас…. — он понизил голос, — считает себя… собакой.

Тошнота подкатила к горлу Даны тяжелым комком.

— Пойдемте отсюда, Алена Богдановна, — Лукьянов снова взял ее за руку, на этот раз деликатнее. — Варвара, — рыкнул он, — почему Нелюбина здесь?

Широким шагом он почти тащил за собой женщину к своему кабинету. Позади них забегал смущенный персонал.

Дана быстро завершила встречу, снова заверив Лукьянова, что многое останется только между ними. Тот выглядел смущенным, но проводил женщину до ворот.

Когда она села в машину, то ощутила, как дрожат ее колени. Но самое страшное было в том, что жалости она не чувствовала. Только легкое сожаление о том, что не удалось с Надей поговорить.

Впрочем, говорить с собакой было не о чем.