Слабо звякнул замок, но от этого звука Дане стало не по себе. За последние два часа она много раз слышала такой звук, но никак не могла к нему привыкнуть. Сидевший рядом с ней Анатолий бросил на женщину быстрый взгляд, одновременно пытливый и успокаивающий. Видел, что она не в лучшем состоянии, уставшая с долгой дороги — они провели в его машине почти неделю, добираясь на нужное место. Не рискнули ехать ни поездом, ни самолетом, чтобы не засветить женщину.

По приезду свидания пришлось ждать. Заселились в странную квартиру, хозяйка которой, только увидев удостоверение Толи, сразу испарилась, даже не глянув на его спутницу.

— Она не из болтливых, — сообщил мужчина встревоженной женщине.

— У тебя везде свои люди? — подняла на него глаза Дана, устало садясь на диван в прихожей.

— Были бы везде, — сухо ответил он, — не пришлось бы так прятаться. Я — не бог.

— Но начальник колонии согласился пойти на встречу… — она гнула свою линию.

— Начальник колонии знает, кто его задницу прикрывает во ФСИН, — Анатолий поставил чайник. — Дана, я могу многое, и многое — не могу. Я не могу просто нанять киллера и пристрелить ублюдка, хотя очень хочу. У меня руки чешутся сломать ему хребет. Но все мы вынуждены играть по правилам, главное из которых, чтобы внешне все было законно. Хотя бы условно. Иначе начнется полный беспредел. За этим следят строго. Думаешь за эти два года я сидел сложа руки? Ты ведь знаешь, что я чувствовал к Амелии! И брат мне, как ни крути, не чужой. На самом деле, он — единственная моя семья сейчас. Но я не пойду по пути Лехи, напролом. И гада этого давить нужно его же оружием — умом, деньгами и властью, а не силой.

Больше женщина не спорила.

Прошли досмотры, правда они были совсем не такими жесткими, какие проходят обычные посетители. Колония располагалась в нескольких километрах от ближайшего населенного пункта — вокруг только сосны, выжженные солнцем и морозами, да колючая проволока, уходящая в обе стороны, сколько хватало глаз. Их не повели в официальный зал для коротких свиданий с решетками и стеклом, а провели через боковой выход за административным корпусом, по узкой тропинке, посыпанной старым щебнем, к небольшому одноэтажному домику, стоящему чуть в стороне от основной зоны, освещенному в темноте позднего вечера яркими фонарями.

Снаружи он выглядел как обычная казенная постройка семидесятых годов: серые шлакоблочные стены, облупившаяся зеленая краска на оконных рамах, крыша из волнистого шифера, местами поросшая мхом. На двери — табличка «Служебное помещение. Посторонним вход воспрещен», но замок был обычный, не решетчатый, и дверь открылась простым ключом, который охранник достал из кармана форменной куртки.

Внутри пахло старым деревом, пылью, дешевым табаком и остатками вчерашнего супа или забытого в холодильнике кефира. Это явно был не официальный пункт свиданий, а что-то вроде комнаты отдыха для персонала или даже временного жилья для тех, кто дежурил по ночам и не хотел ехать в город. Пол покрыт линолеумом цвета выцветшего болота, местами вздувшимся пузырями от сырости. В углу — старый холодильник «Бирюса», который гудел, как трактор на холостом ходу. Рядом — газовая плита с облупившейся эмалью и чайник, в котором еще стояла вода. На подоконнике — несколько пустых бутылок из-под пива и пачка «Примы» без фильтра.

Анатолий помог Дане снять пальто — в помещении было тепло, не смотря на мороз снаружи — в углу гудела старая буржуйка. Не привыкшая к морозам Дана сразу протянула руки к печи, устраиваясь на выцветшем, прогнутом кресле.

— Леху приведут минут через пятнадцать, — сообщил Анатолий, снова пристально глянувший на бледную женщину. — Ты готова?

— Да, — она не смотрела на своего спутника. Не хотела, чтобы тот снова прочитал ее как открытую книгу — увидел страх, смешанный с яростью и ненависть, смешанную с острой надрывной тоской.

Где-то за тонкими стенами лаяла служебная собака — резко, зло, учуяла чужака и не могла понять, почему ее не пускают внутрь. Голоса охраны и зэков доносились приглушенно, но отчетливо: кто-то матерился коротко и зло, кто-то ржал грубо, кто-то кашлял надсадно, будто легкие уже не справлялись с морозным воздухом и табачным дымом. Иногда слышался лязг металла — то ли ключи на поясе охранника, то ли наручники на чьих-то запястьях, то ли лязг открываемых решеток. Звуки эти проникали сквозь щели в дверях и окнах, сквозь тонкую фанеру перегородок, и от них комната казалась еще более хрупкой, еще более временной — тонкой скорлупой между миром свободы и миром, где свобода давно стала воспоминанием.

Снова раздался шорох ключей у двери и на женщину пахнуло морозом. Послышались шаги, голоса, но она сидела лицом к печи, даже не обернувшись. Знала, чувствовала всем телом, кто стоит за ее спиной, терпеливо ожидая, пока снимут наручники, не сводя с нее темных глаз. Но не оборачивалась.

— Анатолий Эдуардович, — голос сопровождающего офицера был спокойным, но твердым, — у вас есть час. Сами понимаете, больше не могу, рискую… На посту, конечно, мои ребята, безопасников мы малость отвлекли, но прошу вас…

— Я понимаю Карл Владимирович, — спокойно кивнул Лоскутов, — постараемся уложиться раньше.

— Алексей Эдуардович, — теперь офицер обращался к Ярову, так же спокойно, без негатива, — правила знаете. Надеюсь, неприятностей от вас ждать не надо?

— Нет, не надо, — ответил хриплый, знакомый голос. — Аптечка?

— Да, я принес, вот, — краем глаза Дана уловила движение — офицер что-то поставил на стол. Снова звякнули ключи — сняли наручники, снова пахнуло холодом — начальник колонии вышел из помещения, оставляя их наедине.

Минута полной тишины тянулась вечно. Дана чувствовала, как колотится сердце о ребра, прислушиваясь к любому шороху, но так и не поворачиваясь. Анатолий стоял у стола, сложив руки на груди и смотрел на брата, готовый в любой момент оказаться между ним и женщиной. Но и тот не шевелился, просто смотрел. На изящную тонкую шею, на прямую спину, на едва заметные серебряные волоски в рыжих волосах.

Дана медленно обернулась, посмотрев прямо в лицо. И закусила внутреннюю сторону щеки — так он изменился. По-прежнему высокий и широкоплечий, за два года он стал намного, намного худее. Щеки ввалились, сделав лицо по-настоящему страшным, под глазами залегли глубокие, тяжелые тени. Шрамы на лице и руках стали, как будто глубже, отчетливее. Только сами глаза остались прежними — в них еще горел огонь.

Он все понял. Поджал губы и опустил глаза, сделав шаг назад, стараясь как бы скрыться в тени. Дана не сомневалась, что перед этим и он внимательно осмотрел ее, и вдруг с тоской осознала, что и сама выглядит намного, намного старше, старее, хуже.

Анатолий протянул брату стакан с заваренным чаем — когда только успел. Ни объятий, ни одного жеста тепла.

Тот посмотрел на брата.

— Пей давай, и ешь, — на столе появились бутерброды: толстые куски черного хлеба с маслом, сверху — ломти копченой колбасы и кружки соленого огурца. Рядом — сверток из фольги, еще теплый, от которого шел густой запах запеченной рыбы — судя по всему, скумбрии, с луком, укропом и перцем. Картофель — молодой, мелкий, отваренный в мундире и разрезанный пополам, с солью и кусочком сливочного масла, уже начавшего таять. И шашлыки — на тонких деревянных палочках, слегка подкопченные, с корочкой, пропитанной дымом и маринадом из лука и уксуса.

Дана видела как дернулось лицо Алексея от запахов, но он тут же взял себя в руки.

— Нет. На это времени нет, — голос стал сухим, холодным и деловым. Мужчина сел за стол, больше даже не глядя на еду. И на нее, к слову, тоже.

— Я подписал генеральную доверенность на твое имя, — он смотрел только в стол. — Полетишь в Швейцарию, там встретишься с герром Клаусом, его данные здесь, — он достал из-за пазухи тонкую тетрадь и положил на стол. — Передашь ему переведенную и легализованную доверенность. Так же здесь перечислены все мои активы, управление которыми я передаю тебе в полном объеме, Дана, — он впервые назвал ее по имени, ровно и сухо. — Он в тот же день инициирует процедуру смены бенефициара на всех счетах и компаниях. Это займет от трех до шести недель — банки Швейцарии любят чистоту, будут проверять источник средств, твою биографию, отсутствие санкций и запретов. Но Клаус знает, как это ускорять — у него связи в FINMA* и в самих банках.

После подтверждения смены бенефициара ты получишь полный доступ — логины, пароли, ключи шифрования, доверенности на управление. С этого момента ты — владелица. Можешь переводить, продавать, выводить — все, что захочешь. Но первые полгода рекомендую ничего не трогать крупно — чтобы не вызвать вопросов у налоговых служб и compliance-отделов. Клаус научит, как выводить средства чисто — через трасты, через фонды, через покупку недвижимости или искусства. Дана! — он чуть повысил голос, так, что женщина невольно вздрогнула. — Ты меня вообще слышишь?

Даже в таком виде и в таком месте он оставался Яровым.

— Поешь, — вдруг зло вырвалось у Даны, — поешь нормально, тогда и поговорим.

На секунду онемели оба брата — ее голос и тон напоминали удар хлыста. Безоговорочно и точно.

Алексей несколько мгновений насмешливо смотрел на нее — она не сомневалась, он тоже вспоминал их ужины. И ее реакцию первые дни на его болезненное поедание пищи.

Не сводя глаз, взял бутерброд и откусил кусочек. Не набросился жадно, а ел так, словно они находились в ресторане, на деловой встрече. Да, она видела, что еще есть по привычке чуть наклонив голову, но уже не так, как тогда. За два года он восстановился сильнее.

Отвела глаза первой. Не от отвращения как раньше — просто устала от борьбы с ним. Терпеливо ждала, пока он закончит с рыбой, которую любил. И вдруг подумала, что он единственный мужчина из ее знакомых, кто любит рыбу сильнее мяса.

— Довольна? — тихо спросил он, вытирая руки о салфетку. — Полюбовалась на урода?

Дана вздрогнула от этих жестоких слов.

— Можем продолжать? — все так же насмешливо уточнил он.

— Леха, не перегибай, — подал голос Лоскутов. — Ваши срачки оставь на потом. Когда выйдешь….

— Я не выйду, — холодно оборвал брата Яров и встал на ноги.

И внезапно сделал то, что никто от него не ожидал — врезал со всей силы Анатолию в живот.

Лоскутов, пропустив атаку, задохнулся, упал на пол. Дана едва слышно вскрикнула от ужаса, глядя на мужчину широко раскрытыми глазами. Он в два шага оказался около нее, поднял с кресла и обнял, прижал к себе и поцеловал. Коротко и жадно, а после — уткнулся лицом в шею, жадно вдыхая ее запах.

— Все такая же красивая…. — прошептал он, — все так же сводишь с ума…. Дана.

И отлетел от нее от мощного удара брата, который больше не сдерживался. Несколько раз профессионально ударил Ярова, заставляя сжаться на полу, после схватил за ворот робы, рванул на себя, развернул и скрутил в жесткой полицейской хватке — рука за спину, колено в спину, прижав к полу лицом вниз. Яров не сопротивлялся — только тяжело дышал, кровь капала изо рта на линолеум, оставляя темные пятна.

Дана дрожала всем телом, все еще ощущая на губах поцелуй Алексея. Дрожала не от страха, далеко не от страха. А потом пришла злость.

— Ты что творишь, ублюдок?! — рычал в ухо Ярову Лоскутов, — совсем охерел.

Алексей тихо засмеялся, утыкаясь лицом в пол.

— Зато мы точно знаем, что нас не слушают, — все еще смеясь, ответил он. — Иначе мне еще минуту назад пиздец бы пришел.

Дана онемела, Анатолий тоже. А на боку Алексея расплывалось красное пятно.

— Твою мать… — вырвалось у Даны, — отпусти его, — она присела рядом с распластанным телом и задела рукой ткань. На пальцах явственно различались красные разводы, — Толя, отпусти сейчас же! — крикнула она. — Яров, ты совсем долбоеб?

Лоскутов послушался моментально, отпуская захват и вскакивая с брата. Тот, все еще смеясь, перекатился на спину.

— Твою мать…. — прошептала Дана, — твою мать…. Что это?

Она резко задрала темную тюремную робу и черную футболку. Под ней открылся бок Ярова: рваная рана длиной сантиметров пять, кое-как залепленная обычным пластырем и марлей, уже пропитанной насквозь. Края раны были воспаленными, красными, с неровными, рваными краями — явно не от ножа, а от чего-то более грубого: заточки, осколка стекла, металлической пластины.

— Привет от твоего мужа, — ответил тот, сквозь зубы.

— Снова? — прошептал Лоскутов.

— А ты сомневался? Толя, рано или поздно он меня достанет, мы оба это знаем. И шансов досидеть еще три года у меня примерно никаких. Не психуй, — он вздрогнул, когда Дана оторвала ненужный пластырь от кровоточащей раны, — давно пора было закончить начатое.

Лоскутов сгреб аптечку со стола на пол.

— Дана, — Яров снова весело улыбнулся, — порадуй меня, ты шить умеешь?

— Я умею, — буркнул Лоскутов, — будь джентльменом, избавь даму от такого.

— Ты ж как попало зашьешь, а она, может быть, даже красиво. К тому же это отличная возможность воткнуть в меня иголку. Знаешь, — он повернул к ней голову, — не под ногти, но тоже не плохо.

— Дана, сможешь голову этого идиота придержать? — Лоскутов не ответил на колкость.

Женщина без слов переместилась чуть вверх и сама положила голову мужчины себе на колени. Он замолчал, закрыв глаза. Ни слова больше не произнес, ни звука не издал пока накладывали швы.

Один за другим. Длинные пальцы работали ловко и уверенно, так, что Дана и залюбовалась и задумалась, сколько раз Анатолий уже выполнял такую работу. Ни одного неверного движения, ни одной заминки.

Почувствовала только, что Алексей нашел ее руку и сжал холодные пальцы.

— Все, — Анатолий смахнул пот со лба. — Тут упаковка антибиотиков есть. Сейчас примешь и с собой заберешь.

— Слушаюсь, товарищ полковник.

Лоскутов поморщился. Дана внимательно посмотрела на него. Она, конечно, предполагала, что у него высокое звание, но не думала, что такое.

— Толя, — позвал Яров, — проследи, чтобы она все получила.

— Не сомневайся, — Лоскутов поднялся, но дал брату время перевести дыхание.

— Хорошо, — тот вздохнул и снова закрыл глаза, задышал спокойнее.

Все трое молчали, слушая, как потрескивают дрова в печке. Почему-то сильно хотелось плакать, но даже этого Дана не могла себе позволить, все так же сидя на полу с головой Алексея на коленях. Времени оставалось уже совсем не много, когда Алексей открыл глаза и медленно поднялся на ноги, одеваясь. Поморщился, когда ткань коснулась раны, но и только.

Снаружи послышались приближающиеся шаги.

— Ну, — усмехнулся он, забрасывая в рот еще один бутерброд, — бывайте. Дана, — посмотрел на нее, — живи свободно. И стань, наконец-то той, кем была, — накинул на себя телогрейку. — Я готов, начальник, — не успел начальник колонии открыть двери.

На столе так и остались лежать доверенность и тетрадь Ярова. Один из конвоиров забрал мужчину с собой, начальник колонии же терпеливо ждал своих спутников.

Лоскутов сгреб документы со стола, молча помог женщине одеться. Так же молча они вышли на мороз, в темную глухую ночь, молча прошли все двери, вышли из периметра и сели в машину.

Говорить не хотелось ни тому, ни другой — слов не было. Алексей прощался с ними, это было понятно даже дураку.

Ничего кроме гложущей тоски женщина не чувствовала.

* Швейцарская служба по надзору за финансовыми рынками (FINMA) контролирует ряд финансовых учреждений, включая банки, страховые компании, организации в сфере пенсионного обеспечения и управления инвестициями, а также другие учреждения в Швейцарии (Европа).