Я только что закончила фиксировать ногу Анне, когда за спиной послышался стон. Не тот тихий, полный боли стон, что издавала Анна, а грубый, злой, полный ярости и недоумения. Виктор приходил в себя.

— Ты… ты сумасшедшая… — прохрипел он, с трудом поднимаясь на локти. Его взгляд был мутным, но уже загорался знакомым огнем алчности, когда он увидел «Картину Смерти», все еще стоявшую на мольберте нетронутой. — Я тебя уничтожу… Все равно все мое…

Он поднялся, пошатываясь, игнорируя боль в ноге, игнорируя нас, игнорируя все на свете, кроме этого проклятого холста. Его мир сузился до одного объекта вожделения. С неожиданной для только что очнувшегося человека ловкостью он рванул к картине, схватил ее за раму и, прижимая к груди, как ребенка, бросился к выходу.

— Я победил! — Его голос, хриплый и срывающийся, эхом разнесся по пустому цеху. — Слышишь, сыщица? Я ее забрал! Все кончено! Ты проиграла!

Я не обернулась. Продолжая аккуратно поправлять свернутый плащ под ногой Анны, я убедилась, что положение достаточно устойчивое, чтобы минимизировать боль.

Вот он, главный парадокс человеческой натуры, особенно той ее разновидности, что одержима жаждой обладания. Алчность — лучший анестетик, мощнее любого морфина. Она способна заглушить боль, подавить инстинкт самосохранения и заставить тело, только что лежавшее без сознания, совершать рывки, достойные олимпийского спринтера. Этот самообман поражал меня своей абсолютной, почти религиозной силой. Виктор искренне верил, что, завладев куском холста в резной раме, он уже победил. Он не видел, что картина в его руках — это не трофей, а доказательство, не приз, а ошейник, который он надевает на себя своими же руками. Его ослепление было настолько полным, что он принял финальную фазу моего плана за свой триумф. В этом и заключалась идеальная ловушка — позволить врагу самому загнать себя в угол, дав ему иллюзию победы.

— Ну что, молчишь? — яростно крикнул он, уже стоя у выхода и тяжело дыша. — Признай же! Скажи, что я тебя сделал!

Я наконец подняла на него взгляд, но не для того, чтобы вступить в полемику. Мой взгляд был пустым, скользящим, каким смотрят на мебель или на надоедливую муху. Я увидела его разгоряченное, перекошенное злобой лицо, его побелевшие костяшки пальцев, впившиеся в раму, его дорогой, но теперь испачканный пылью и паутиной костюм. И снова опустила глаза, проверив пульс у Анны. Он был частым, но ровным. Хорошо.

Его логика действий в этот момент была прозрачна, как стеклышко. Ему было мало украсть картину и сбежать. Ему отчаянно, до судорог в душе, нужно было мое признание. Ему требовалось увидеть в моих глазах поражение, отчаяние, злость — любое подтверждение того, что его победа состоялась и была замечена тем, кого он считал достойным противником. Но, получая абсолютный игнор, он сталкивался с вакуумом, который его психика не могла обработать. Его ярость была вызвана не сопротивлением, а отсутствием реакции. Он кричал в пустоту, и эхо его собственного голоса возвращалось к нему единственным ответом. Это было хуже любого оскорбления, потому что ставило под сомнение саму значимость его персоны и его «триумфа». Он был для меня пустым местом, и это осознание ошеломило его сильнее любого удара.

— Татьяна, это конец! — Виктор все не мог успокоиться, его рука уже тянулась к ручке двери, которая, несмотря на жуткий удар по ней, снова прикрывала проход. — Ты проиграла! Я забираю то, что по праву мое, и сейчас уеду. А вы останетесь здесь в этом хлеву со своей подружкой-калекой!

— Я бы сказала, вы просто очень вовремя пришли, — парировала я, наконец удостоив его короткой, ничего не значащей фразой, не отрывая взгляда от Анны.

Она смотрела на меня с широко раскрытыми от страха глазами, но в них читалось и доверие.

— Все в порядке, — тихо сказала я ей. — Сейчас все закончится.

И в этот момент я мысленно отдала должное Кири. Настоящая победа в нашем ремесле, особенно в корпоративном детективе, никогда не лежит в области физического противостояния. Она кроется в идеальном расчете времени, в синхронизации множества процессов, в невидимой сети, которую ты расставляешь, пока противник рычит и бьет себя в грудь. Пока Виктор строил свои планы, пока пытался меня запугать, пока воровал фальшивку — Киря, где-то в своей цифровой берлоге, уже вел обратный отсчет. Его гениальность была не в силе, а в точности. Он был тем метрономом, который отстукивал ритм этой операции. И сейчас, глядя на Виктора, ухватившегося за свою иллюзию, я понимала — он бежит не к свободе. Он бежит прямиком в идеально рассчитанную ловушку, хронометраж которой был выверен моим техническим самураем до миллисекунды. Это было красивее любого карате-приема.

Виктор, взбешенный моим спокойствием, с силой дернул ручку двери. Дверь, и так уже пострадавшая от его предыдущего визита, с визгом распахнулась.

— Прощай, неудачница! — бросил он через плечо, делая шаг вперед, за порог.

И замер. Замер так резко, что картина чуть не выпала у него из рук. Его спина, еще секунду назад напряженная в триумфальном порыве, вдруг сгорбилась. Плечи опустились. Он застыл в дверном проеме, словно наткнувшись на невидимую стену.

Я не знала, что именно его остановило. Но я видела его реакцию. И этого было достаточно.

Снаружи, в наступающих сумерках, ударили в глаза резкие, прерывистые вспышки синего света. Они отражались на его застывшем профиле, рисуя на его лице маску немого ужаса. Послышался негромкий, но четкий гул работающих двигателей — не одного, а нескольких. И до меня донесся металлический, безэмоциональный голос через громкоговоритель. Разобрать слова было нельзя, но интонация была совершенно однозначной — это был голос власти, голос закона, голос того, кто здесь главный.

Вот он, момент истины. Не тогда, когда я наносила удар, и не тогда, когда поднимала балку. А сейчас, когда я, не видя самой сцены, по спине противника считывала его полный и безоговорочный крах. Внутри у меня все ликовало. Холодное, спокойное, абсолютное ликование от того, что план сработал с часовой точностью. Кира был гений. Он не подвел. Все эти дни расчетов, слежек, психологических дуэлей — все это привело к вот этому единственному кадру: спине человека, осознавшего, что его игра проиграна. Я не испытывала ненависти или злорадства. Испытывала лишь глубокое, почти эстетическое удовлетворение от хорошо выполненной работы. Это и есть главный навык в моем деле — не просто контролировать ситуацию, а контролировать ее так, чтобы финальный аккорд прозвучал именно тогда, когда ты его запланировал, и вызвал именно ту реакцию, которую ты ожидал.

Виктор так и стоял в дверном проеме, застывший, с картиной в руках. Синие вспышки снаружи продолжали свой немой танец, заливая его силуэт неестественным, почти театральным светом. Он был идеальной мишенью, идеальным доказательством, пойманным с поличным в буквальном смысле этого слова.

Я позволила себе глубокий, ровный вдох впервые за последний час. Воздух в студии по-прежнему пах пылью и болью, но теперь в нем чувствовался и сладковатый привкус победы. Наконец-то я могла перевести дух. Но ненадолго.

— Скорая уже близко, — тихо сказала я Анне, снова проверяя ее пульс. — Продержитесь еще немного.

Затем я достала телефон и одним движением отправила заранее заготовленное сообщение Кири: «Таймер сработал. Ты гений».

Почти мгновенно пришел ответ: «Полиция на месте. Адвокаты через 2 мин. Все по плану».

Глядя на оцепеневшего в дверном проеме Виктора и на мигающие синие огни за его спиной, я мысленно подвела черту. Основная часть работы была сделана. Победа была оформлена, оставалось лишь проследить за бюрократической частью, которая, как известно, всегда самая долгая и нудная. Но это была уже другая история. Сейчас же можно было позволить себе секунду холодного торжества. Виктор, с его жадностью и самомнением, сам загнал себя в тупик, и самое прекрасное было в том, что он до последнего думал, что это он — главный актер этого спектакля. А оказался всего лишь марионеткой, танцующей под музыку, которую заказала я. И в этот момент я услышала новое гудение — не такое громкое и тревожное, как у полицейских машин, но более размеренное, почти элегантное. Это подъезжали машины адвокатов, вызванные тоже Кирей. Юридические стервятники, которые сейчас начнут свою работу, разрывая на части то, что осталось от амбиций Виктора Кастальского. Победа была не только физической или моральной — она была, что важнее всего в нашем мире, юридически безупречной.

Виктор все еще стоял, не в силах пошевелиться. А снаружи, в холодном воздухе Тарасова, уже звучали новые голоса — четкие, деловые, не оставляющие сомнений в том, что спектакль окончен и начинается разбор полетов. Мой полет. Мой успех. И пусть я была в пыли, пусть мой плащ был испорчен, а водолазка потеряла девственную чистоту — я чувствовала себя королевой. Королевой, которая только что поставила красивую и абсолютно безошибочную точку в деле о наследстве художника.