Обратный путь после Веры напоминал не столько дорогу домой, сколько переход через границу между двумя реальностями. Одна — та, в которой я жила последние дни, — была четкой, как корпоративный отчет: наследство, родственники, украденный документ. Другая, в которую я только что ступила, была похожа на бред гениального параноика, но при этом обладала леденящей внутренней логикой. Я вела машину по вечернему Тарасову, и желтые пятна фонарей скользили по капоту, будто высвечивали дорогу не в пространстве, а во времени — назад, в травму, которая и породила весь этот абсурд.

Я припарковала свою синюю BMW у дома, но не выходила. Сидела в темноте салона, положив ладони на прохладную кожу руля. Мозг, перегруженный информацией, выдавал обрывки мыслей, как сбойный принтер. Фальшивка. Подложенная фальшивка. Весь этот сыр-бор из-за бумажки, которая с самого начала была пустышкой. Удар по самолюбию был ощутимым, почти физическим. Я, Татьяна Иванова, с моим прокурорским прошлым и цинизмом, выкованным в судах, повелась на самую примитивную мистификацию. Меня, как и Виктора, водили за нос. Разница была лишь в том, что я начинала это осознавать, а он — нет. В этом была какая-то извращенная поэзия.

Наконец, с трудом оторвав себя от кресла, я вышла. Вечерний воздух пах прелой листвой и далеким дымом. Лифт поднял меня на мой этаж с недовольным гулом. В квартире я не стала включать верхний свет — его яркость резала бы глаза. Зажгла торшер в гостиной, и его мягкий свет выхватил из темноты знакомые контуры: книжный шкаф, старое кожаное кресло, низкий столик, заваленный папками.

Первым делом — ритуал. Не для успокоения, а для запуска механизмов. Я прошла на кухню, достала зерна, засыпала в кофемашину «Веста». Пока аппарат шипел и булькал, я стояла у окна и смотрела на огни города. Там, за этими окнами, Виктор Кастальский, вероятно, уже потирал руки, представляя, как он ловко всех обвел. А где-то в другом конце города Анна Зарина, моя заказчица, кусала губы от беспокойства, ведь время работало против нее и ее Академии. А между ними — я, с единственным козырем: знанием, что главная битва идет не за ту бумажку.

Кофе был готов. Я налила чашку, взяла ее с собой в гостиную и опустилась в кресло. Передо мной на столе лежал хаос: распечатки финансовых отчетов по «Кастальский и Ко», выписки, фотографии родственников, мои пометки. Вчера это казалось важным. Сегодня — выглядело как хлам, набор ложных ориентиров. Нужно было все стереть. Весь диск, как говорят айтишники. Начать с чистого, пустого экрана.

Я поставила чашку, потянулась к внутреннему карману твидового пиджака. Там, в бархатном мешочке, лежали мои три советника — двенадцатигранные кости. Прохладные, отполированные временем и пальцами до матового блеска. Я высыпала их на ладонь, сжала кулак, почувствовала их вес.

— Ну что, господа независимые арбитры, — тихо сказала я. — Факты собраны. Картина ясна, но картины не хватает. Логика есть, а вывода нет. Что упущено? Где искать тот самый винт, на котором держится вся эта конструкция?

Я завершила ритуал. Три броска, три суммы. Итог был красноречив.

Итоговая тройная сумма: 13 + 30 + 3. Трактовка: «Вас порядочно расстроило одно незначительное обстоятельство, которому из-за своей впечатлительности Вы придали слишком большое значение».

Я фыркнула, откинувшись на спинку кресла. «Незначительное обстоятельство»? Фальшивка, из-за которой заварилась вся каша? Да это был центральный элемент декораций в спектакле покойного! Но в этом и заключалась ирония. Для Виктора, для Ольги, для Сергея — это было ВСЕ. Для меня на первых порах — тоже. А для Кастальского? Всего лишь реквизит. «Незначительное обстоятельство». Кости били точно в цель: я сфокусировалась на ложном объекте, пусть даже теперь понимая его ложность. Мне нужно было перестать придавать «большое значение» этой бумажке и увидеть то, что стояло за ней. Настоящую пружину.

Хорошо. Значит, отложить в сторону эмоции, даже самые циничные. Включить холодный аналитический ум. Я поставила чашку на стол и придвинула к себе все папки, кроме финансовых отчетов Виктора. Они мне сейчас были не нужны. Это был шум.

Я разложила перед собой ключевые свидетельства, как карты Таро.

Показания Лидии: детская травма (подмена при усыновлении), творческая травма (подмена и уничтожение «Первого дыхания весны»). Показания Веры: создание фальшивого завещания как «приманки» по прямому распоряжению Кастальского. Данные от Киры (биографические): архивные подтверждения скандала с картиной, газетные статьи, паттерн поведения — уход в себя после публичного унижения. Личные записи Кастальского от Веры: обрывки мыслей о подмене, боли, одиночестве.

Я брала каждый пункт, вдумывалась, искала связующую нить. Это была не детективная работа, а скорее психоаналитическая. Я представляла себе этого человека: талантливого, ранимого, получившего две страшные, зеркальные травмы. Сначала у него украли прошлое, подменив личность. Потом украли будущее, подменив творение. И оба раза мир принял подмену за чистую монету. Что остается такому человеку? Только одно — превратить свою жизнь и свою смерть в перформанс, где он будет режиссером. Где он наконец сможет контролировать правила игры «оригинал против подделки».

— Он не прятал завещание, — сказала я вслух пустой квартире. — Он устраивал проверку. Последнюю в своей жизни. Он подсунул миру фальшивку — яркую, жадную, очевидную. И наблюдает (ну, так сказать, с того света), кто за нее ухватится. А настоящее… настоящее он спрятал там, где его искать не будут. Потому что ищут всегда деньги, власть, бумаги. А он спрятал… что? Смысл? Искупление? Свою неподмененную сущность?

Мысль витала в воздухе, почти осязаемая. Но она была слишком абстрактной. Мне нужен был переход от философии к практике. Кости говорили: не зацикливайся на частностях. Хорошо. Но что тогда является главным?

Я взяла записи Кастальского, те самые, что мне передала Вера. Перечитала их снова, уже не как источник информации, а как психологический портрет. Его язык был образным, эмоциональным, полным метафор. Он мыслил не категориями статей Гражданского кодекса, а категориями красок, линий, символов. Его последний замысел — это не юридическая сделка. Это художественное высказывание. Его финальная картина. И тут меня осенило. Именно так. Я пыталась расследовать преступление, а нужно было интерпретировать произведение искусства. Завещание — не документ в его мире. Это — финальный мазок на холсте. Часть композиции. И чтобы его найти, нужно понять весь замысел художника. Увидеть картину целиком.

Но как? Фактов было много, но ключа к его внутреннему миру, к тем неофициальным, сырым мыслям, где рождались его идеи, у меня не было. Мне были нужны не официальные биографии, не газетные вырезки. Мне были нужны его дневники. Его черновики. Его личная переписка. Там, где он не пытался быть «губернатором от искусства», а был просто собой — ранимым, злым, одиноким, гениальным. Только в таких материалах могла быть спрятана подсказка, намек, символ, ведущий к тому, что он считал своим настоящим наследием.

Я отложила листы и закрыла глаза. Картина выстраивалась.

Цель Виктора и компании: найти документ о наследстве (уже найдена фальшивка). Моя старая цель: найти украденный документ (оказалась фальшивкой). Моя новая цель: найти не документ, а замысел. А для этого нужен доступ к самым сокровенным мыслям художника.

Вопрос: где это может быть? У кого?

Вера — отдала все, что было у нее. Лидия — хранила память, но не бумаги. Виктор, Ольга, Сергей — их интересовали только официальные бумаги. Анна Зарина…

Анна Зарина. Заместитель директора Академии искусств. Человек, близкий к Кастальскому в профессиональном плане. Она курировала его выставки, проекты. У нее мог быть доступ к архивам Академии, где могли храниться переданные туда материалы. Или… у нее могли быть свои, личные архивы. Она была достаточно умна, чтобы не говорить всего сразу. Ее мотивы были не до конца ясны. Возможно, она что-то держала про запас.

Это была гипотеза. Но логичная. Если Кастальский хотел, чтобы его последняя воля была понята, он мог оставить ключ тому, кто, как он считал, способен его понять. Анна, как хранительница академических традиций, как человек из мира искусства, подходила на эту роль.

Я открыла глаза. План на завтра сформировался сам собой. Не нужно было ехать на окраины, искать тайные студии. Это было бы продолжением игры в «поиск бумажки», только на другом уровне. Сначала — смысл. Потом — место.

Мне нужна была срочная встреча с Анной Зариной. И на этой встрече я должна буду сменить роль. Я приду к ней не как детектив, докладывающий о ходе поисков украденного. Я приду как союзник, который наконец-то понял правила игры, которую затеял Кастальский. И потребую то, без чего игра не может продолжаться: доступ к его личным неопубликованным записям. Дневникам. Черновикам. Всему, что не предназначено для чужих глаз.

Это был риск. Анна могла отказать. Могла солгать, что ничего такого нет. Но сейчас это был единственный логичный ход. Кости указали на мою ошибку — зацикленность на «обстоятельстве». Теперь нужно было действовать иначе.

Я допила остывший кофе, собрала все бумаги в одну папку. Усталость накатывала, но теперь она была иной — не от беспомощности, а от интенсивной умственной работы. Голова гудела, но ясность была кристальной. Завтрашний разговор с Анной будет одним из самых важных. Я должна буду убедить ее, что нашла правильный путь. Или, по крайней мере, вынудить ее раскрыть карты.

Я потушила торшер и в темноте прошла в спальню. Перед сном последней мыслью было: а что, если Анна и есть та самая «неприятность от злых людей», о которой могли бы предупредить кости? Что, если она ведет свою игру и моя просьба вскроет это? Ну что ж. Тем интереснее.