Ева оказалась права. Когда не видишь солнца, не чувствуешь смену дня и ночи, понятие времени размывается. Я пыталась считать минуты, но быстро выдохлась и провалилась в беспокойный сон. Потом проснулась. И снова отключилась.

Я могла провести в темноте как несколько часов, так и несколько месяцев. Единственным свидетельством того, что время еще движется, была проклятая вода. Порой казалось, это такая изощренная пытка, потому что никогда я еще не хотела так сильно пить.

Голод тоже сопровождал мое заточение, но с ним можно было справляться. Ни голод, ни жажда, ни тьма не могли меня убить. Но как-то Самаэль сказал, что именно голод превращает души в аиде в монстров. Постоянный невыносимый голод толкает их в бездну.

Нет, я не превращалась в монстра, думающего только о еде. Я вообще – сказались годы жесткой спортивной диеты – довольно быстро приспособилась к противному сосущему ощущению под ложечкой.

А вот без воды было тяжелее.

Губы пересохли, горло тоже. Капель где-то вдали сводила с ума. Стоило закрыть глаза – и я видела океан. Проплывающие в его глубине темные фигуры балеопалов. Низкие тучи. Брызги на серых скалах.

Просыпалась с воспаленными от слез, которых не было, глазами и снова натыкалась на непроглядную тьму. Она, вопреки обыкновению, не становилась привычнее. Глаза не привыкали к отсутствию света и не различали очертания камеры. Порой мне казалось, я вообще потеряла способность видеть.

Но самое страшное – из памяти постепенно исчезали образы. Как будто тьма вокруг проникала в разум и заменяла собой самое дорогое, то, что держало на грани.

Лица папы, Хелен, Харриета и Риджа.

Мое собственное лицо.

Дэваля.

Его глаза и улыбку, которую я так редко видела, что не успела толком запомнить. Казалось, я еще успею это сделать, не раз увижу, как его губ касается самодовольная усмешка. Или как он против воли улыбается чему-то хорошему.

Если бы я знала, что скоро окажусь во тьме, я бы смотрела на него так долго, что никакое безумие не смогло бы вытравить из памяти образ.

Однажды я едва не потеряла перышко. Оно просто выскользнуло из ослабевших пальцев и нырнуло куда-то в темноту. Едва не задохнувшись от ужаса, я ощупывала пол до тех пор, пока не наткнулась на прохладный металл. Подвеска стала последней связью с прежней Аидой.

Если когда-то я и выйду отсюда, то ею больше не стану.

Прежняя Аида была сильнее.

Прежняя Аида не боялась темноты.

Иногда я слышала разное.

Голоса. Звуки. Шепот.

Я не сразу поняла, что они звучат лишь в воспаленном сознании. Иногда вскакивала, прижимаясь к двери, пытаясь уловить хоть какой-то звук. Хоть чье-то присутствие.

Потом перестала.

Когда в очередной раз услышала лязг засова, лишь крепче сжала перышко, чтобы снова не потерять.

Ударивший в лицо свет показался нестерпимо ярким. Глаза заслезились. Из-за слез и боли я не сразу рассмотрела, кто открыл дверь. Сначала ощутила запах. Горько-пряный аромат, который удалось не забыть.

- Дэв… ты мне снишься…

- Нет. Это не сон.

И откуда только взялись силы? Вот я лежу на жесткой скамье, а вот уже обнимаю его за шею и чувствую, как из-за пересохшего горла не могу даже разреветься.

- Я тебя почти забыла. Я думала, больше никогда не увижу.

- Знаю. Прости. Меня не было слишком долго.

- Сколько? Сколько прошло времени?

- Почти три месяца.

Он прижал к моим губам фляжку, и я сделала несколько жадных глотков, а потом снова уткнулась в его грудь.

- Мне так жаль. Мне так жаль, Дэв, прости меня! Прости за то, что заставила тебя его спасти! Что он тебе сделал? Тебе больно?

- Тихо. Не плачь. Со мной все в порядке. Я тебя отсюда вытащу. Мы уйдем прямо сейчас, поняла? Тебе надо переодеться. Сможешь?

Мне в руки сунули сверток, в котором я нашла джинсы, футболку и его куртку. Руки едва слушались, но я заставила себя переодеться. Следовало смутиться, отказаться делать это при Дэвале, но одна мысль о том, чтобы заставить его уйти и снова оказаться в одиночестве, вызывала тошноту.

- Идем, нам надо как можно скорее отсюда убраться. Сможешь идти?

Я кивнула.

- Да. Я в порядке.

«Я так сильно тебя люблю. Я ненавижу сама себя за это чувство, но я так сильно люблю тебя, что не знаю, как жить с этим чувством».

Некоторые слова просто отказываются быть произнесенными.

Мы вышли из дома и остановились – от легких, наполнившихся свежим воздухом, закружилась голова. Я крепко сжимала руку Дэваля, боясь, что если отпущу – то силы резко кончатся, и я упаду.

У ворот мы увидели Селин.

Я дернулась было, но она вдруг произнесла:

- Вы долго.

- Она там три месяца просидела без воды, - буркнул Дэваль.

- Давайте быстрее. Самаэль может вернуться, и тогда сидеть будем все вместе.

- Что происходит? – спросила я. – Мне не разрешили выйти? Почему меня вытащили вы?

- Не здесь, - отрывисто бросил Дэваль. – Подожди.

Мы двинулись по улицам Мотрума сначала к центру, а затем свернули на запад, к архиву. Беспрепятственно прошли через горгулий на входе, не обративших на нас ровным счетом никакого внимания, и остановились лишь у одной из дверей архива.

- Что мы здесь делаем? – спросила я.

Селин посмотрела на часы.

- У вас три минуты, не больше. Я ждать всю ночь не собираюсь.

- О чем она?

Дэваль дождался, когда Селин отойдет и повернулся ко мне. Но, несмотря на это, я внезапно поняла, что он избегает смотреть мне в глаза. И порадовалась, что не сказала ничего лишнего. За три месяца многое могло измениться.

- Дэв, скажи что-нибудь. Потому что сил у меня не так уж и много. Поговори со мной, пожалуйста. Скажи, что все будет хорошо.

- Помнишь, - хрипло отозвался он, - о чем мы говорили, когда спасли твоего отца?