Текла, струилась вода на быстринках и ворковала на быстринках, как сизая лесная голубка-горлинка. Остановился, присел на мосточках. Заглянул я в курпажку и увидел на песчаном дне речужки шелковистые нити трав, снующих рыбёшек-кузнечиков, которых в детстве мы звали сентябрюшками. Весной брюшко сентябрюшек было расцвечено киноварью, а тупые головки усеяны малюсенькими, словно икринки, белыми пупырышками. Берестяным ковшиком-черпаком, который висел на деревце, попил я водицы. И была она холодна, как лёд, чиста и прозрачна. К песчаной отмели-исаде, которую перегородил упавший с дерева сук, один за другим причаливали светло-жёлтые багряные, пунцовые листочки. Берега речушки заросли черёмушником, тальником, дикой смородиной, на ветках которой чернели крупные ягоды. Кустики осоки уже порыжели, и узкие листочки никли к земле.

На рябинах оранжевые кисти ягод. Прозрачное голубое небо и тишина. Всюду признаки настоящей осени. И сама речка казалась задумчиво-грустной, как девушка в минуты расставания с любимым.

– А ведь так и было, – сказал Иван Михайлович Прахов, местный житель. – Шёл по этой лесной дороге поп-батюшка, подходил к мосточкам и издали увидел, как сидят на бережку девушка и парень, обнимаются да целуются. Обошёл батюшка влюблённых стороной, не помешал, только сказал:

– Пусть эта речка будет Поцелуй.

Поцелуй да Поцелуй – так и сталось с давних пор.

В.Сергеев. Дерево