Ледяной апрельский ливень здорово прочищает мозги. Не зря умные люди практикуют систему закаливания.

Действенного способа закалить нервные придатки за тридцать секунд, пока не придумали. Либо же мне о таком прогрессе ничего не известно.

Продлеваю гостиницу до утра. Горячий бульон с зеленью, небольшой термос чая с коньяком для Ромашки. Себе в такой же термос всё тот же кофе по — вьетнамски. Литрами могу его глотать. На сухое и второе, по совместительству, сырную лепёшку и мясо, запечённое с картошкой.

Пришибленная женщина на кассе расфасовывает заказ и таращится с осуждением на промокшую одежду. На лицо, как у уголовника, кривой злобой разукрашенное. На футболке, пропоротой финкой, дольше задерживается.

Умели бы ушлёпки пером махать, то наживое в печень прилетело, как за здрасьте. Но обошлось неглубокой царапиной. Кровь пропитывает серый хлопок, а жжения я не чувствую.

Ромашка, блять, шипами изнутри дерёт.

Эти двое не так давно с зоны откинулись. За что? А, сука, колесо фортуны начудило. Сидели они за попытку группового изнасилования и грабёж. Я их патрульным сдал, они по базам чикнули, и выяснился аспект, от которого не то затрясёт, можно поехать следом по этапу за двойное убийство. Тяжкие телесные я уже нанёс. Все переломы со смещением.

Но в полиции тоже есть реальные пацаны. Они меня узнали и договорились честь по чести принять рецидивистов.

Позлее чёрта буду, возвращаясь в нумера. Ни хера оттягивание момента нашей встречи с Василисой не помогло.

Она стоит у зашторенного окна. Обняла себя за плечи. Под ногами лужа натекла.

Глазищи широченные. Затравленные. Испуганные и влажные. С волос, заплетённых в две сложных косы, капает. На мне шмотки до неприятия липнут.

Запал на неё орать и призывать к пониманию, тухнет моментально. Страшно, блять, как ещё никогда не было, что этот беззащитный комочек могли…

Сука, сдохнуть хочу, чтобы перестать думать.

— Раздевайся и мигом под горячий душ, — колочу сурово.

Воспаления лёгких нам ещё не хватало. Сначала согреть, отпоить чаем с коньяком, успокоить, потом стружку снимать за происшествие.

Вот такой порядок действий. Это чётко и последовательно. Далее размытая акварель, потекли краски и никакой оформленности, как быть и что делать.

— Господи, кровь… они тебя…, — трепыхается в паническом волнении, напоровшись взглядом на порез и окровавленную бочину.

Надсечка поверхностная, но длинная. Идёт ломаной полосой от нижнего ребра до ремня, на нём царапина.

— Херня. До свадьбы заживёт, — отсекаю рыком. Зубы свожу и проораться хочется, хоть в чисто поле выскакивай и рви связки, раздирая на себе грудную клетку.

Распирает или, наоборот, стягивает. Хуй пойми, что за беспорядок внутри, но становится невыносимо терпеть.

— До какой свадьбы? — огорошено Ромашка фонит, повторяет за мной как эхо. Лупает перепуганными глазёнками, не спуская прицела с раны. Дождь намешал тёмного с бурым и на вид крови больше, чем фактически, — Макар, я… надо обработать срочно. Вдруг зашить …скорую… я... потом… такси… домой, — чешет с промежутками. Речь несвязная и обморок на подходе.

У меня точно. Инсульт, Паркинсон и озверение. Злюсь на Васю-Василису за необдуманный проступок.

— Это херня, — повторяю, не замечая, как повышаю громкость, вкупе со скрипучим тембром, прямое воздействие оказываю и не самое полезное, — Объясни мне тупорогому, как ты здесь оказалась?

Ломает мне мозг не этим. Ломает тоннами «если бы»

Если бы я в другой забегаловке сходку назначил

Если бы задержался с Мавзичем на полминуты.

Если бы за кофе не пошёл. Сел и уехал. Что тогда?

— У меня расследование. Я следила за одним… статью пишу. Не кричи, пожалуйста, мне, итак, плохо. Тебя били. Ты в крови. Пока ты там… у меня всё оборвалось, — Ромашка культурно так вскрывает меня, как консервную банку. Не тупым ножом ковыряется, а цивильно за петлю и всё нутро наружу вываливается к её ногам.

Тихо плачет. Слёзы по щекам ручьями. На густых ресницах виснут, как прозрачные жемчужины. Дрожит Ромашка. И она маленькая. Такая, блять, как пушистый снежок. Дунь — и ничего не останется.

Я в осколки от этого зрелища.

— Не кричу. Ты, блядь, в рекордный срок мне душу отымела. Ты у меня впредь статьи из дома писать будешь. Про вязание, семена и цветы в горшках. Всё ясно? — ни хрена не шучу в моменте.

Я бы не задумываясь отдал остаток своих лет, чтобы с Василисой парочку прожить.

— Неясно. Совсем ничего не ясно. Макар, я тебя и на свежую голову не пойму, а после шока тем более, — пытается вздохнуть, но ей чем-то тяжёлым на грудь давит.

Я это. Потому что корпус из зоны сопротивления выдавливаю. Потому что на руки хватаю, как одичавший и под пляску обезумевшего сердце. Другая консистенция адреналина в крови. Не злой порыв — отчаянный. Тупо как-то, но у запредельной скорости исход один. Долбануться в препятствие и, не сумев пробить, разбиться о бетон.

До ванны доношу. Губами на висках с крохотными голубыми жилками пишу некие заклинания, чтобы голова Ромашки смогла, если не простить, то понять, как люблю.

В этом для меня сомнений нет. Впервые вот к ней чувства кристально чистые.

— Вась, я за тебя любому глотку вырву, но ты пойми, я могу тупо не успеть, до этой глотки дотянуться. Я мэн, но не супер. Пообещай, не подставляться. Тварей вокруг полно, а ты у меня такая одна. Маленькая моя… маленькая, — сумбурно хриплю.

Совместно трясти начинает. Землю шатает. Стены качаются. От Ромашки заражаюсь дрожью. Стаскиваю мокрые тряпки с неё и с себя. Растираю плечи и спину, согреваю продрогшую кожу собой, пока настраиваю смесители на среднюю температуру. Схожую лихорадку перенимаю, пока жму вплотную к торсу.

Понимаю, конечно, — обнимая в ответ, она во мне защиту ищет и утешение. Оазис спокойствия и уверенность, что никто не обидит.

На себе невесомую пушинку затаскиваю под душ. Попку тискаю как-то без задних мыслей. Реверансы сомнительные.

Василиса оттаяла и совсем не противится, наоборот. Как выразить, что сейчас вот, по ощущениям, она вся моя. Без авансов на будущее. Целиком и не предвзято.

— Макар, — влепляет ладошки мне в щёки, отрывая от шеи. Бесконтрольно присосался. То лижу, то губами хватаю, — Мы можем не спорить. Я хочу тебя не только как своего первого запомнить. Хочу как самого лучшего. Как того, кто меня не предавал, а любил, — слышится в её словах мутный подтекст.

Как будто Ромашка предлагает погрузиться в фантазию. Мне знакомо и…

— Конкретнее, маленькая. Что хочешь и как? — впаявшись взглядом в это милое и невинное личико, хватаю с полки запечатанный брусок мыла. Надгрызаю упаковку.

Василиса таскает пальцы мне по грудным мышцам. Напряжение в такт её действий играет. Что-то она темнит, приспустив роскошные ресницы. К ним у меня особая тяга, а когда за скромным занавесом удивительные глаза Ромашки скрываются, чутьё начинает трещать.