Подстёгивать увлечённость Орловского — самое худшее из зол. Он, итак, всегда готов и с упоением изводит, когда делится извращёнными способами меня трахнуть.

Раньше я недопонимала, чем могла его зацепить и довести до одержимости. Сейчас около дела догадываюсь, что его гнетёт собственная несостоятельность, но мне нужно больше подробностей, чтобы утвердиться в предположениях.

Перелопатив форумы, нашла более-менее схожие ситуации, но выпалить ему подчистую своё прозрение, щедро приправленное презрением и негодованием, не годится.

Он прикован к кровати.

Не стараниями моего термоядерного Резника.

Вообще, Орловский многослойный, загадочный дегенерат. Чертоги его покалеченного разума не поддаются логике.

Красивых девчонок за ним таскается толпы. Зачем ему я?

Любовью меня не обманешь. Для эгоистичных мажоров исключено такое понятие.

Господи!

Он таращится на меня бросками. Сначала фотографии вылизывает, обводя кромку белоснежных зубов кончиком языка. Поднимает взгляд, и я ощущаю себя перед ним голой. Как будто без всего, выскочила на мороз, покрываясь зудящими волдырями. Впечатление отнюдь не из приятных.

Интересно, нахлестать его по щекам и привести в адекватное состояние — будет ли считаться капризом на почве нервного срыва. Именно так, мне сорвало нервные окончания. Мышцы дубеют, лишаясь чувствительности.

Не очень обнадёживающий прогноз. Сознание парализовало. На глазах вскипают слёзы, но растряхиваю веками влагу, не позволяя ей пролиться.

Макар должен был увидеть и прочесть. Ему предназначалось.

Ошибка моя. Я недоглядела, кому в личку отправляю сообщение. Но немудрено промахнуться, когда поехавший с катушек Лекс бомбардировал дебильными писульками. Расцениваю свой вероломный прокол, как знак свыше. Не про Резника, а про точки в конце всех предложений Орловского.

Накопилось. Бунтую.

— Это нелепая случайность. Посылала не тебе и ошиблась. Это для меня очень личное и не должно было попасть не в те руки, — Попросить Орловского удалить и забыть, что он видел.

Верила бы я в невозможное. Определённо так и поступила.

И я не верю в чудеса и метаморфозы, превратившие вычурно — пошлого Лекса в набожного интеллигента.

Он пялился на фотки взглядом, я прошу прощения, но простынь на нём тонковатая, чтобы не подметить восставшие и дымящиеся причиндалы. Посему отказали у него только ноги, если это, конечно, правда. В чём я с переменным успехом сомневаюсь.

Его всемогущий отец, давно поднял на уши вышестоящие инстанции. Больница самая рядовая, и фиг бы он здесь лежал.

Но в каждом домике свои гномики. Орловский старший мог и отказаться от ущербного наследника, и это тоже, по моему мнению, бред. Лекс дееспособен как продолжатель рода.

— В какие нахер не те?! Совсем офонарела, пау… Василиса, — срывается в голосе. Жмёт кулаки до треска, натягивая на костяшках кожу.

— Орловский, у меня есть своя личная жизнь и пространство. С тобой оно не пересекается, чему удивляться, — обороняюсь, впитав прилив смелости.

Нисходит на меня как благодать. Я ведь выше всего этого. Выше его.

— Ты, блядь, откуда перья нащипала, чтобы мне это предъявлять? Кому фотки предназначались, если не мне? — напирает, как будто выкупил абонемент на допросы подобного толка.

Меня паршивенько так подколачивает над пропастью резвящихся эмоций. Сострадание лопается, будто надутый пузырь липкой жвачки. Даже приблизительно не теплится и не возникает стремление себя притушить. Даже не заостряюсь, что у Орловского в перспективе развлечения ограничены. Как и он сам.

Что из того, если он на фотографии мои "помечтает". А вот жалко. Не для него я их бережно хранила. И посылала не ему с порхающими в животе бабочками и сердцем стучащим.

Глупость стопроцентная, что меня раздирает, словно рассматривая меня, он тело моё осквернил, а оно храм. Закрыто для посещения всех, кроме избранных. Орловский не прошёл по критериям отбора.

У него лапы грязные и жестокие. У него взгляд масляный и непритягательный. Он бесит меня, пропагандируя вседозволенность.

— Орловский, ты думаешь, моё айкью в области пятидесяти колеблется? Ты поступил со мной погано, я до конца своих дней помнить буду. И под страхом смерти не вляпаюсь снова. Не испытывай мою доброту и не требуй ответов, которые не заслужил. Я уже высказалась, что меня от тебя тошнит, вот и вникай, чего мне стоит тебя проведывать, — без энтузиазма разжёвываю.

— О-о-о, писец, какая трагедия. Не задолбало устраивать шум из-за херни? Все лишаются девственности и лишаются по-разному. Мне и кайфа не было тебя рвать, но что-то не возмущаюсь и продолжаю тебя добиваться, — выплёвывает ни больше ни меньше со снисхождением.

Якобы оказал мне честь. Якобы я обязана носиться как дурак с писаной торбой и возноситься, и трубить на каждом шагу: Вы слышали? На меня позарился сам Орловский. Я ему за это буду ноги мыть и после воду пить.

Подумаешь, не катастрофа же, что первый раз обернулся кошмаром. Что я потеряла сознание. Что он со мной обращался после как с недостойной оборванкой, ринувшейся к нему в постель, а потом ни с того ни с сего решившей поиграть в недотрогу.

Но было с точностью наоборот.

— Ты не получил удовольствия, потому что евнух. А я, потому что это было насилие. Ты не лишил меня девственности. И моим первым тебе никогда не стать. Никаким не стать, Лекс, — из горла вырывается смешок.

Какого фига я ему объясняю?

Может это сон? Ужасный. Долгий. Сон.

Не Лекса нужно проверять на чувствительность, потыкав иголкой, а меня. И час от часу, как говорится: не легче.

Орловский багровеет, затем мрачнеет. В лице становится серо-буро-малиновый. Садится под прямым углом, хотя до этого возлежал на подушках.

— Евнух? Ты, блядь, не охуела ли? Сама же скулила что больно, потом вообще отключилась. Я по — твоему извращуга трахать тёлку без сознания? Я тебя пожалел и не стал продолжать. Где благодарность, паучиха. Ты мне должна! Поняла! Должна этот секс, так что не отвертишься, — свирепеет Орловский.

Не стал ты — как же. Пожалел — ага.

— Сволочь! Подонок ты, Лекс и сволочь! Всё это время я себя неполноценной чувствовала, униженной, разбитой. Ненавижу тебя и враньё твоё. Хотел за мой счёт самооценку себе поднять, но знай ты снаружи раздутый, а внутри комок вонючей слизи. И девушки у тебя больше раза не задерживаются, потому что ты никчёмный. Смирись и живи с этим, — крикнув ненормально громко, оставаться не намерена.

Плюнуть и растереть. Не имеет смысла биться лбом о стену, когда это стена из картона. Каким Орловский был самовлюблённым придурком, таким он и останется. Не мне менять его принципы и не мне за них отдуваться.

Пошёл он!

Разворот у меня гордый и короткий. Сердце только тревожно ухает, отбивая чечётку, катится в пятки.

Железная кровать скрипит за моей спиной, но я, не оборачиваясь, хватаюсь за ручку.

Лекс настигает меня в один прыжок. Он баскетболист, и ноги у него длинные, а ещё мерзавец притворялся, либо же…

Животворящая злоба творит чудеса и сращивает сломанные позвоночники волшебной силой мотивации.

— Сучка деловая, сказал: будешь моей, значит, будешь. Пробник получился херовый, но теперь на свои слёзы не надейся. И целку возьму, и тебя, никому на хуй не достанется. Свет клином на тебе сошёлся и меня это порядком достало. Трахну и не вспомню больше, паучиха, блядь! Важная, да? Только не того обламываешь, — шипит как одержимый, накручивая мою косу на кулак.

Рот он мне зажал, пихая в стенку. Ручищами сдавил до боли и ломая грудную клетку. Вырываюсь я, конечно, яростно. Царапаю запястья Орловского до кровищи, но он же глыба и превосходит меня массой тела. Дурной совсем, как бес в него вселился и совладать априори пустышка.

Мычу. Мотаю головой, порываясь затылком долбануть ему в нос и раскрошить не единожды сломанную перегородку, но очутившись на кровати, наполняюсь неподдельным страхом. Ничего не вижу, кроме чёрных пятен. Очки слетели на пол, а из беспомощности помощник никакущий.

Грызу свои же губы, чтобы в истерику не вдариться и не потерять последние крохи разума. Коленку подтягиваю, пытаясь долбануть насильнику идиоту между ног. Расквасить его недостойное достоинство. В клочья порвать, но всё это за пределом возможностей. Орловский отсекает с чёткостью, как будто я предсказуемая и ему не составляет сложности угадать, что за чем последует.

Задрав на мне кофту, подбирается к штанам.

Тень какая-то мелькает. За ней следует глухой удар, и Орловский спрыгивает с меня.

— Поздоровайся с мамой уткой, урод, — воинственно декламирует Иринкин голос и ещё один удар звонче, громче и ощутимо сильнее.

У меня всё расплывается, но приподнявшись на локтях, по очертаниям силуэта всё же умудряюсь рассмотреть, как пошатываясь Лекс шагает к моей сестре, чтобы отомстить, но выкидываю стопу и он, запнувшись, валится на колени. Чертыхаясь. Снова шлепок его головы о железную, добротную спинку кровати.

И он лежит без признаков жизни.

— Мы убили его? — спрашиваю шёпотом. Выразительно и с огорчением.

— Если бы, — отвечает Иринка, наклонившись и прощупав пульс.

— А чем ты его оглоушила, — встаю, но с опаской ноги переставляю.

Очки где-то валяются. Мне бы их не раздавить. Голова кружится. Я не пьяная, но таковой себя чувствую, когда в зюзю сворачивается желудок и всё тело.

— Судном, жаль только пустым, — Иринка протягивает мне руку. Я нахожу и, перехватив дужку, возвращаю себе стопроцентное зрение, — Я там в коридоре наснимала, как две клуши заведующую обсуждали. Вот это вот, — кивает на мирно покоящегося Лекса, — Любимый племянничек заведующей отделением. Своих детей у неё нет, и она ему в жопку дует, а он творит всякое. Короче, мы можем или припугнуть компроматом, или папашке его показать, или в полицию отнести. Как он на тебя напал, я тоже засняла, — моя мудрейшая сестрёнка заслуживает всех наград и признаний.

— Редко тебе говорю, но я тебя обожаю. Дома подумаем, как лучше, пока у меня голова не варит, — подбираю портфель, пребывая в нездоровой фрустрации.

Как бы дико это ни звучало. Сильнее случившегося меня расстраивает, что Макар не получил треклятое сообщение и не ответит на него.