Долгоиграющий ремонт, раздолбавший мою хату, как противотанковая мина, помешал привезти Василису к себе. Но там находиться невозможно среди полиэтилена и обломков стен, которые я сношу, избавляясь от ненужных перегородок. Балкон хочу присоединить к залу и спальню сделать пошире.

Почему?

Потому что круглая кровать туда не помещается. Хрен знает чего мне в башку вбилось, но должна быть именно такая с балдахином и бумажными птичками на потолке. Обои потом с Ромашкой выберем. Я в них не разбираюсь, а ей для себя стараться и создавать атмосферу в комнате, где мы преимущественно будем встречаться.

Стою перед калиткой, накинув куртку на голое тело и жду курьера с продуктами. Пришлось заказывать на своё усмотрение и вкус. Он у меня непритязательный и не специфический, но для Васи набрал вкусностей и обязательным аспектом морепродукты и сладкое. Она уже сорок минут плескается, явно отсрочивая свой выход.

Ломиться не буду.

Секса дождался и её дождусь.

Забираю кульки с едой, обратно иду, выкуривая носом свежий воздух и морозец. От речки натягивает сыростью, поэтому к электроотоплению надо бы врубить камин. Жалко, что перед ним нет медвежьей шкуры.

Воображение гуляет и бездельничает, подсказывая на этот уик-энд лишить Ромашку девственности в абсолюте.

Да, ладно, я не настолько испорченный эгоист, но от минета не откажусь.

Более того, склонять к оральному акту буду настойчиво.

Вваливаюсь в тёплое помещение, неся за собой холод с улицы. Ну, блять, как пакеты из рук не падают синхронно с челюстью, для меня самого удивительно.

Василиса спускается по лестнице и непорочности под одеждой гораздо больше, чем в блядском халатике. Толку-то, что он длинный и перевязан крепким узлом на поясе. Ткань не просвечивает, но струится по фигуре, облегая при ходьбе соблазнительные изгибы.

Соблазнять меня не надо. Я в жесть соблазнён и потрясён моментом. К чему нам перегрев котла, когда в нём булькает взрывоопасная смесь.

— Нарушаешь мой закон, — отлепляю присохший к нёбу язык и каркаю, ебать, как простывший ворон.

— Это Иринка положила. Вы же с ней сговорились, а мне надеть больше нечего. Остальное ещё хуже выглядит, — пола халата распахивается. Вася запахивает, придерживая пальцами и на меня не глядя.

По горлу сушняк режет. Совсем я одичавшая тварь, подрочив глазами на сверкнувшую коленку.

— Уже люблю твою сестру, как родную, — разглядываю, мнущееся на последней ступеньке лакомство в полный рост. Методично обнажаю взглядом, и Василиса скоропалительно срывается в бега.

Скорыми шажками устремляется на кухню. Я за ней следую, приклеенный зрительно на колыханиях бесячей тряпки. Полумесяцы попки формой как перевёрнутая клубника, плюс розовый цвет. Такое оно увлекательное и поглощается с неуёмным аппетитом.

Я её, сука, пожираю, шастая глазами от узенькой талии, обрисовываю линию бёдер. Художкой не увлекался, но фотографирую в мегапиксельном разрешении. Качество на зависть профи. Чёткость супер и ахуеть можно, захлебнувшись восторгом.

— Стой, Макар, не приближайся, у меня только-только голова перестала кружиться, — вопреки шугливым повадкам, улыбается.

— От меня, что ли, кружится?

— От тебя я не в себе. Ты энергичный слишком. Мне тяжело с этим бороться.

— Зачем бороться?

— Затем, что меня это сводит с ума, — предельно честно, — Для меня непривычно и ты… чересчур крепкий. Я обжигаюсь, когда тебя глотаю. Не совсем наверно понятно, но другого пока в голову не приходит, и я… почти счастлива, что первым был ты, — изъясняется, прикрывая ладошками полыхающие щёки. Прячет от меня жар, но вижу, как краснота растекается по шее. Стоя на расстоянии, нагреваю Василису трением бесстыжего взгляда.

Хочу не только её тело. Эмоции её хочу и чувства отведать.

— Твоё «счастлива» принято. Почти — это лишнее.

— Ты Лиле не хочешь позвонить по скайпу. Удобная возможность пообщаться. Я переводчиком поработаю, — мельтешит, загнанная в ловушку между диваном и креслом.

Я настигаю. Перекрываю проход и сыплюсь, будто бетон от удара лома. Сильно трогает, что она имя моей сестры помнит. Обмолвился единожды, при первой нашей встрече с Василисой, а она запомнила и произносит: это так. Даже не знаю, как объяснить. Ощущение, что душу мягкими и тёплыми ладошками обнимает. Короче, пронзительно и насквозь.

— За это спасибо. Очень хочу, но здесь интернет плохой. Мобильная связь не тянет, — за руку к дивану пристраиваю. Усаживаю, буквально принудительно. Накрываю босые ноги пледом.

Сажусь на корточки, просовывая руку под одеяло. Легко и ненавязчиво поглаживаю внутри коленок, выражая громадины обуявших эмоций.

— Как себя чувствуешь? Мазь помогла? — невпопад и буром прикладываю лоб к очертаниям заветного треугольника. Проникновенный экстаз питает внутриклеточно, когда Василиса пальчики на мою макушку кладёт.

— Помогла, да, и мне сильно нравится, что ты внимательный, — без желания развивать эту тему, перекидывает стрелки в безопасную для нее стезю, — А телевизор работает? Я бы посмотрела фильм.

— Кратко: всё, что по этим каналам показывают, для тебя испанский стыд, — киваю на плазму в полстены.

Я-то раньше Ромашки приехал и успел заценить, что оплачены только каналы спорного содержания и парочка спортивных.

Дача — это холостяцкое убежище одного моего знакомого.

Он мне бабки платит за то, что я его бойцов натаскиваю в той же сфере, что и Мавзичи крутятся. Изначально Роман меня в свою когорту втягивал и хотел у Филиппа перекупить, но я завязал и категорично отказался. Он пошёл другим путём, и я в остатке убиваю двух зайцев. Неплохо зарабатываю, занимаясь тем, что не особо напрягает и нравится, помимо выступлений в Импульсе, и готовлю бомбу с отсроченным эффектом, чтобы взорвать к херам надежды Филиппа раскрутиться на новом месте.

— Почему испанский он только для меня?

— Твоя компания, да под порнушку… Предела моим фантазиям не будет, но мы устроим свою.

— Господи, какой же ты, — закатывает глаза. Поднимаюсь, в умышленной близости к вырезу в халатике. Собираю на язык тихую дрожь и бархатных мурашек в ложбинке.

Хорошо, но мало. Истощённый вздох — предвестник того, что девочку я вымотал и силы необходимо срочно восстановить вкусной едой.

— Неприличный и пошлый, — отбиваю, как закодированный, на автомате.

— Неромантичный, — поправляет Василиса, скромно взмахнув пушистыми ресничками.

Существенная претензия. Как по мне, так из собственной шкуры выворачиваюсь на промежуточных этапах. Бесспорно, моя Ромашка всего этого достойна, и я не против разнообразить подход.

— Какой есть. Натуральный и не разбавленный. Кружить вокруг да около — это не для чётких пацанов, — отделываюсь шуткой, но на стыке глаза в глаза, выкупаю, что юмора Вася не лишена.

Распечатываю контейнеры, как-то не вдумываясь в процесс приготовления к ужину. Меня занимает всё, что будет после.

— Я не привыкла, что за мной… — Василиса натягивает плед под самое горло.

— Ухаживают, — дополняю за неё, выхватывая в этом особенность или натягивающуюся нить. Она начинает, но последнее слово за мной. Нравится очень вести, и она сама того не ведая скидывает мне все карты в руки, — Сначала я за тобой ухаживаю, потом ты меня разбалуешь, — ставлю тарелки на низкий столик.

Кормить и трахать. На эротические каникулы у меня планы по минимуму.

— Чем разбалую?

— Тем, что мне можно всё, — ухмылка у меня маньячно — зачарованная от проекции Ромашки в позах, которые ей с вероятностью в двести процентов не приходят во снах.

Шире лыблюсь, когда эти зелёные глаза блеском затягивает. Бежала бы она не глядя, но уже поздно, а за окном темнеет.

— Тебе можно, не всё, но многое, — заговорив на доверительном языке, вводит в некий ступор.

— То есть? Поясни, — ушам своим не верю, а когда верю, что не послышалось, понимаю, насколько ошибся в Ромашке.

— Макар, ты чуткий, и я уверена, что остановишься, если мне не понравится или станет неприятно. Заниматься с тобой любовью было… эм-м… невероятно. Глубоко, много и… я себе не лгу, что больше не хочу. Ты сексуальный и, блин, я готова попробовать что-то… что-то… что предложишь, — сбитое тарахтение, не отменяет факта, она меня по стенке размазала откровенностью, смелостью и завуалированным намёком.

Вербальная эротика по шкале децибелов мои перепонки рушит. Не совру ни грамма, если скажу, что кончил на музыкальные ноты её голоса.

— Минет, — не вопросительно, выкидываю крайнюю мысль, стеганувшую по мозгам, как возбудитель экстракласса.

Ромашка усугубляет, тем, как задумчиво кладёт на губки пальчик. Посасывает, пребывая в нерешительности подтвердить или опровергнуть.

Трижды блять. Я готов забить на еду. Речевой аппарат слипается заторчав на сладком искушении и им перенасытившись. Василиса тянется к тарелке с десертом. Клубника нафаршированная сливками и листиками ароматной травы. Мята вроде, но не суть.

Она подносит крупную ягоду ко рту, обхватывает губами. Воздушная масса попадает на уголки и это убийственно для содержательно порочных аналогий. Она же, мать твою, слизывает с мякоти сливки, выставив розовый язычок. Причем основательно очищает белые хлопья и, только после, целиком принимает ягоду в рот.

Сука, я не я, представляя на месте клубники член. Озноб по хребту ползет ощутимый. Яйца сводит в той же степени, как и челюсть. Планка падает.

Провернуть такое у меня перед носом… Казалось бы… мало что может спровоцировать и провоцирует мощно.

— Не рано для десерта, — вставляю нечто назидательное.

— Я просто жду, когда ты сядешь, — двигается, предоставляя мне местечко рядом с собой.

В молчании поглощаем безвкусную пищу, потому что я в муках корчусь, зависая сугубо на глотательном рефлексе Ромашки. Она, наевшись, отставляет тарелку. Швыряю вилку на стол.

Проскальзываю поперёк Живота Василисы ладонью и не напрягаясь, затягиваю её взъерошенную порывом, себе на колени верхом. Размещаюсь, полулежа на подушки.

— Макар… а-а-ах, — выплёскивает сипло и не возражает.

Но не практикую медлительность. Развожу половинки халата и спускаю с плеч. Под ним лифчик. Цепляю перемычку и сдёргиваю под грудь.

В мускулах сокращаюсь, узрев обнажёнку. Осматриваю Ромашку всю с придирчивой жадностью. Родинки. Сияние нежной кожи. Ключицы выделенные.

— Мне распустить волосы… Ты на них как-то странно и долго смотришь? — перекинув косу на плечо, Вася теребит кончик.

На них особо задерживаюсь, поэтому не остаётся без внимания.

Учитывая её скромную натуру, вовсе не зажимается, всего-то опухшую губку подхватывает зубами и дыхание задерживает. Черчу по выпирающей ключице полоску пальцем, проходя путь сквозь тернии к звёздам. Их немерено ловлю на сетчатку, ослеплённый, как она на мне восседает.

Делает глубокий вдох. Цепочка с кулоном подкидывается в ложбинке. Цвет камня с цветом глаз сочетается.

Выше всех похвал, что надела.

Малиновые ореолы пестрят непокорно, подпрыгнув совсем рядом с моей жадной харей. Расплющиваю соски подушечками больших пальцев, истязая себя долгоиграющим наблюдением.

— Оставь так, мешать будут, — хрипнув, проглатываю бредятину, что не хочу никаких ассоциаций с Неземной.

В какой-то мере опасаюсь, что рубанёт подмена и Ромашка с Ариэль схлестнутся в одной плоскости.

Отсекаю подобное.

— Тебе понравится мне сосать, Вася-Василиса. Ромашка моя нежная, понравится так же, как мне твою киску облизывать, — сомнительная завлекуха. Она же не догадывается, как вкусно течёт и плавится мне на язык.

— Не уверена… я никогда и только твой трогала, — через силу из себя выжимает.

— В рот брать тоже, будешь только мой и трахать тебя только я буду, — угрожаю, погребённый чувством зарвавшегося собственника.

— Офигеть, ты монополист, — возмущается не предложением, а объёмным захватом с моей стороны её, уже не личных, территорий.

Мы — детдомовские своим не делимся. Прячем и до последней капли крови дерёмся. Вот так.

— К сведенью взяла. Повторять не буду, — твёрдо выколачиваю, чтобы в дальнейшем лазейки не искала.

Васины ладошки, упёртые мне в грудь, на резинку спортивных штанов перемещаю. Управляю ей, сдвигая трусы и выгружая стоячий член на свободу.

У нее глаза округляются. Рот на полном вдохе в беззвучном «О» завис. Пользуюсь паузой, вынуждая за железный ствол ухватиться.

Чисто импровизация следует, когда из вазочки с клубнично-сливочной сладостью на пальцы подцепляю взбитую массу. На эрегированную головку накладываю толстым слоем и не размазываю.

— Оближи, — очумев от похоти, в адском изнеможении командую.

Надо помягче. Надо бы нежнее, но я ей, блять, повелеваю.

— Макар, ты …не …так… не сразу, — запыхавшись, чадит глухо и трескается в голосе.

— Соси, сладкая моя, как до этого клубнику сосала. Ничего сложного, — уговариваю толком не дыша.

Грудь с ласковым зверством сжимаю. Соски тереблю, перекатывая на пальцах. Трусики между раздвинутых ножек Ромашки сыреют, но не лезу туда. Сведя взгляд на промежность, просто смотрю, как пропитывается плотная ткань ароматным секретом. Носом втягиваю, каменея в ладонях Ромашки и пылая, зажжённым фитилём. Взрыв подбирается к засаженному неукротимым возбуждением организму. Кипятком обливает всю, мать его, кожу.

Маленькая, шатаясь в сомнениях, всё же, сдвигается по мне. Как перед нырянием в прорубь вздрагивает, едва ли не крестится, склоняясь к дубовому стояку.

Осторожничает, собирая губами сливки. Задевает головку краешком языка, и тут уже дёргаюсь я навстречу и ближе.

Её телефон на стойке секунда в секунду рингтоном заходится. Мы как с поличным пойманные застываем, пока он надрывается.

Завершает орать. Я выдыхаю. Вася крутится, решившись обернуться.

И тут самым подлейшим образом включается голосовая почта.

«Здравствуйте, Василиса. Вас беспокоит медсестра из нейрохирургии. К нам без сознания поступил ваш отец. Паспорт при нём был, но вы не могли бы привезти все документы и подписать согласие на срочную операцию».

— Господи, папа!!! — в таком буйном страхе вскидывается.

— Иди одевайся. Я машину из гаража выгоню, — беру в скором темпе всю организованность на себя.