Мою рассеянность с самого утра не победить. Как же это закрутилось без моего ведома? Я не спала до четырёх, размышляя над…

Мы переспали с Резником. Не вдаваясь в подробности, ЭТО почти свершилось и было лучше, чем я могла вообразить. Можно сколько угодно отнекиваться и врать себе. Я бы так и сделала, будь сопливой школьницей, витающей в облаках и верящей в любовь с первого взгляда и до конца наших дней.

С логикой у меня последнее время беда. Я хочу попробовать Макара. Не в качестве своего парня. Нет. Глупо себя нагрузить надеждами, что между нами возникнет что-то серьёзное. Возвращаясь к логике, я знаю, к чему приведут необременительные связи. Исключительно половые. Знаю и всё равно хочу. Вот именно на этом моменте логическая цепочка рвётся, и я заполняю пробел очевидным. Связываться с Макаром не нужно.

Он не надёжный. Совсем! И неуправляемый. Но он привлекательный, и он мне нравится.

— Васятка, дочь, если что-то случилось, папке-то скажи, он мигом всех раскидает, — закончив завтракать папа, а мы с ним довольно близки по духу, вопросительно на меня посматривает. Допивает большущую кружку кофе, не сводя внимательного взгляда с моей тарелки. По ней я гоняю яичницу и насилую помидор, так и не проглотив ни кусочка.

— Нормально всё, — тяжко вздыхаю, потому что нормальное закончилось после того, как Лекс сделал меня частично неполноценной.

Лишиться девственности — страшная вещь, а кому-то приходит на ум её восстанавливать. Резнику я благодарна, что не спешил ничего в меня вставить. На трезвую голову понимаю, что нифига не понимаю, как бы отреагировала. Высока вероятность истерики или даже глубокой комы. Ему бы не понравилось парализованное полено с ручьями слёз.

Я пытаюсь исправить этот дефект, консультируясь онлайн с психологом, но закрыть гештальт возможно, только перешагнув через него, а я пока не готова. Морально.

— Я вижу, — теперь вздыхает папа, зная меня слишком хорошо, — На вечер какие планы? Давай билеты, что ли, куплю, сходим куда-нибудь развеяться. Кино, театр или на эти твои презентации новых книг, — поулыбавшись, добавляет, — Пончиков поедим, ну этих, в сахарной глазури.

Мне уже не десять, и пончики не восстановят эмоциональный фон. Он же у меня сплошное решето.

Жму плечами, не отвечая ни да ни нет. Кому известно, как закончится сегодняшний день.

— Я пойду. В кино, а Вася сегодня ночует не дома. Её пригласили на тусу, потом останется у подружки, — не вынимая глаз из телефона, Ира вещает что-то такое, что вразумительным я не считаю.

Пока я колеблюсь, сестра запросто выдала весь расклад. Родители не держат нас в чёрном теле и не требуют отчёта. Суть не в том.

Я не тусовщица. Экстрим мне противопоказан. Я не пойду, но, вероятно, меня заставят.

Отчётливо слышу выделенное «у подружки» и меня подбрасывает на стуле. Вилка летит на пол. Помидор мне на коленки. Папа, не замечая подвоха, спокойно отставляет кружку.

— У какой подружки? Я что-то, кроме, Офелии и не слышал про других, — озадаченно нахмурившись, чешет затылок.

— Хорошая подружка, пап. Надёжная. Она в нашем Импульсе ходит в секцию боевого самбо. Ваське с ней и на гопников нарваться не страшно, так что ты не переживай, — листая соцсети, сестра продолжает терроризировать меня и вводить папу в заблуждение.

— А …ну… тогда я могу быть спокоен. Васятка — то хрупкая, не то, что ты, оторва со стажем, — любя накидывает руку Ире на шею. Чмокает в макушку, а встав из-за стола и убрав в раковину грязную посуду, целует меня, — Люблю вас девчонки. Деньги кому-нибудь нужны?

— У меня есть.

— Я вчера очень круто поработала, сама могу одолжить кому надо, — вторит Ирина, допивая свою воду с лимоном. Она у нас на интервальном голодании и вечной погоне за идеальным весом. А у меня хороший метаболизм. Всегда в одной поре, поэтому не зацикливаюсь.

Захватив пустые тарелки, скидываю остатки еды в мусорку, мелком обнаружив, что корзина полная. Мама утренним поездом уехала погостить на неделю к тётушке в Казань. Я за неё оставлена исполнять все обязанности. Иринку не допросишься, даже мусор выкинуть, не то, что бардак в своей комнате разгрести. Готовить она не умеет и за папиным гастритом не следит.

Лезу в холодильник и достаю заранее приготовленные контейнеры. К ним уже заправлен термос с некрепким чаем, чтобы папа на обед не болтался по своим любимым грилям, а потом не мучился болями в желудке. Аккуратно переставляю провизию в пакет и отдаю ему.

— Я ушёл, — это уже нам кричат из коридора.

Ира сматывается к себе, предчувствуя от меня негодующие внушения. Нечего лезть туда, куда её не просят. Нашлась мне тоже адвокатесса. Отпроситься я сама в состоянии. Вопрос хочу ли?

Идти туда, где куча народу — нет.

По дороге к мусорным бакам меня шатает влево и вправо. Махнуть на всё рукой и отдаться во власть стихии Резника, упёртый характер не позволяет. В кои веки мечтаю заиметь капельку безмозглости и не страдать от последствий.

Таких, как…

Сочувствие к Звенияйцеву. Он выплывает из-за угла бетонного ограждения мусорок. Аккурат оттуда, куда утилизируют мебельную рухлядь. Держит перед собой измочаленный торшер Нины Ивановны. К ней приезжали внуки и провели массовую зачистку, избавившись от хлама, в придачу соорудили косметический ремонт и облагородили современной техникой, а саму бывшую воспитательницу отправили в санаторий.

Она научила меня вязать, и мы общаемся.

— Ты мусор сортируешь, Ирискина? Заботишься об экологии, — довольный своим изречением Жулик хватается за мой пакет. Я бы его треснула этим пакетом, но в нём ничего тяжёлого и колющего.

Отворачиваюсь и иду дальше, как будто это прозвучало не мне.

— Ирискина, харе губы дуть, я, между прочим, для тебя старался. Если б твой этот бандюган не пришёл, сам заявление забрал, но тока думал, ты меня об этом попросишь, — шмыгну носом, обтирает то, что из него течёт, а после, не пользуясь носовым платком, возюкает пальцами по карману пальто.

Покосившуюся опору торшера, придерживает носком ботинка.

— То есть, ты хотел опуститься до шантажа. Никогда, Жульберт, слышишь, никогда ко мне больше не подходи, — не ожидая от себя, рычу на него, с остервенением кидая несчётный пакет в бак.

Хлопаю в ладоши, бурля долго сдерживаемым гневом. Из каких щелей такие вот придурки ко мне лезут? Грешным делом, принимаю за правду, отповедь Свободиной, что я как-то сама, не ведая, излучаю соблазнительные флюиды.

Бредятина, но других объяснений не видится. Я сижу тихо, не высовываясь, какого лешего им всем от меня нужно?

— Какой шантаж-монтаж, ты что городишь, припадочная. Я тебя так-то добивался. Выходи за меня, говорю. Последний раз предлагаю, — Звенияйцев вдруг бычит, перекрывая мне путь.

Выбрасывает между нами, раскрытую ладонь и от внезапности жеста, шарахаюсь назад, едва не поскользнувшись на наледи.

Господи-боже.

Церковное колечко «спаси и сохрани» предъявлено в качестве предложения. Замуж меня позвали, не отходя от мусорных баков.

Такое привидится разве что в кошмаре. Однажды мы красили дома батареи, я надышалась токсичной краской и снилось мне что-то подобное.

Хватаюсь за голову. Незабываемое впечатление ничем не перекроешь. Я терпела столько всего унизительного… поэтому убогость, уже пузырится в горле.

— Жулик, отстань от меня по-хорошему. Иначе вынудишь, и я нажалуюсь Макару, — лгать на голубом глазу и не морщиться, даётся мне без сложностей.

— Да, он тебя матросит, Ирискина. Добегаешься, потом вообще никому не нужна будешь, — грозит горе-ухажёр, буравя взглядом с поразительной презрительностью.

— Нужна не нужна, тебе какая разница. Бойся ошиваться возле моего дома, понял, — стиснув челюсти до боли, цежу сквозь них.