— Жилин забухал. Физры не будет. Полчаса тусуемся в спортзале и расходимся по домам, — Барсуков, признанный курьером, несёт благие вести.

Из всех учебных предметов — физкультуру ненавижу.

Нас заставляют играть в баскетбол, а это стихия Орловского.

После того как мы переспали, он повадился, с согласия нашего физрука, индивидуально обучать меня, как забрасывать мяч в кольцо. Но вместо преподавания оттачивает тактику. Лапает везде, непозволительно близко прижимается и шепчет на ухо всякие пошлости, что он со мной будет делать.

Вот и сейчас, стоя на другом конце зала в компании парней из своей баскетбольной команды, насилует взглядом мой спортивный костюм. Терзает меня предчувствие, что он готовится к чему-то грандиозному, потому за день не резанул по мне грубым словом.

Лекс красуется в приспущенных шортах, смущая хихикающих Алису Барабашкину и Веру Сопрунову угловым сводом мышц на обнажённом прессе. Резинка зависла как раз там, где начинается дорожка коротких волосков. Жилистые руки небрежно заброшены на затылок, в выгодном свете, показывая имеющиеся бицепсы.

Больше, чем половина нашего потока по нему сохнут, почти со всеми он переспал, включая меня. Орловский ведёт список и после, вычёркивает из него кандидаток.

Привлекательный и наглый, что ещё нужно в нашем возрасте, чтобы в него влюбиться до потери пульса и вручить девственность. Мне не повезло, как всем остальным побывавшим на его члене. Меня из списка не вычеркнули, а продолжают настойчиво добиваться.

Застопорившись в своих мыслях, по неосторожности, невидящим взглядом толкаюсь в Лекса. Его подстёгивает нечаянное внимание. Широко шагая, направляется к выступу, за которым, как я думала, притаилась и стала для всех невидимкой.

— Вась, смотри какой я узор из бисера надыбала. Ничего сложного, зато красотаа, — Алиса, закончив восхищаться спортивными формами Орловского, суёт мне под нос телефон с фотографией миленького хендмейда.

Градиент от розового к бежевому мне нравится, но сам цветок, напоминающий в таком цвете вагину, чуть-чуть обескураживает. С учётом, что бисером плетётся принт на майке.

— Нормально, но я бы взяла за основу фиолетовый или фуксию. На белом фоне, будет смотреться очень даже неплохо, — у нас с ней неоформленный кружок рукоделия.

Я— запойная вязальщица. Она плетёт макраме и бисер, потом выставляем в маркетплейсах и продаём. Выхлопа никакого, себестоимость нашей продукции высокая, а носибельность совсем не фонтан.

— Так и знала, что мне не показалось. Сильно похоже на розовое Каноэ?

Рассматриваем картинку с разных ракурсов. И сверху, и снизу, как ни крути, но видны женские гениталии.

— И на него тоже, но сильнее смахивает на устрицу, — трактую распространённое название.

— Блин, придётся всё распускать и переделывать, — пыхтит Алиса.

Запах пота Жульберта, задолго до его появления, вызывает слезоточивую резь в глазах. Ретироваться по-быстренькому, я не успеваю, как его взмокшее тело, плюхается рядом.

— Приветствую вас, гёрлы. Ну чё каво тут тухнем? — Жулика не тем словариком по макушке вдарило.

Синхронно с Алисой зажимаем носы, побаиваясь надышаться едким запахом до обморока.

— Звенияйцев, господи. Ты… блин… оружие массового поражения. Тебя, как биологическую бомбу можно на противника скидывать. Мыться не пробовал? Дезиком пшикаться, ну это же невозможно, — Алиса, гундосо прокричав, отбегает.

А мне некуда ломануться.

Лекс караулит выход. Свободина шушукается со своей стаей и косо на меня поглядывает, точа зубы, чтобы потом укусить исподтишка. Вдавливаю нос в рукав и остаюсь сидеть.

— Овечка. Ты, Барабашкина, никогда мужского пота не нюхала и не понюхаешь, потому что страаашнаая, как моя жизнь, — огрызается Жулик.

— Ой, скройся обратно в утробу матери, чмошник, — летит ему уничижительное вдогонку с хохотом.

Жульберт обтекает, расчленяя всех и каждого взглядом. Сопит гулко, как паровоз перед отправкой.

— Я подумал, Ирискина, что нам ничего не мешает встречаться. Из проституток ведь самые лучшие жёны потом получаются, а бабушке совсем необязательно знать, что ты гулящая. Но тока это, ты мне свою мохнатку покажешь прямо сегодня.

Как выражается наш, отмотавший три срока, сосед: Он гонит туфту. Вот ей-богу, мне лень ему отвечать и вообще противно, как представлю, о чём Звенияйцев мечтает, прикрыв глаза, вздыхая и жамкая штанину в паху, через карман.

— В кого ты такой уродился? У бабушки научная степень, учишься в институте. Но не прилагаешь усилий, чтобы выглядеть не так мерзко. Ты мерзкий, Жулик. Вот! Достал ты меня! — устремляя в него всё своё негодование, нахожу внятную причину своего выпада.

У меня переполнило чашу терпения. Направляюсь на выход, огибая Орловского, и никакое он не препятствие.

— Ирискина шлюха! Даёт всем за три рубля, — распевает Жульберт позади.

Чёрт меня дёргает обернуться, как в ту же секунду, Лекс его сметает лицом на пол. Бить не бьёт, а зажимает шею коленом.

Пусть делают что хотят. И не смешите мои лопатки, что Орловский заступился за поруганную честь. Он стоит первым в рядах тех, кто её уничтожает.

Достаю из своего шкафчика в раздевалке одежду. Просто надругательство над личностью. Переодеваться приходится при всех. Свободина вплывает, когда я остаюсь в трико и лифчике.

Осматривает намеренно и настырно.

— Ты на днюху со своим парнем идёшь? Я сейчас за купальником еду, могу и тебя прихватить, — из её рта вылетает не воронье карканье, а вполне мирное предложение.

Какая днюха?

Какой парень?

У меня в мозгах расходится назойливая истерика.

Это всё Макар. Слухи у нас разносятся со скоростью света.

— Не планировала ничего такого, — абстрактно обхожу острый угол, не говоря ни да, ни нет.

О Резнике я запрещаю себе думать. Ему — то что. Пришел, поцеловал на виду у всех, а мне теперь выпутывайся из паутины. Не отрицаю, что он сильно меня выручил. На девушку одного из перспективных бойцов, вряд ли осмелятся катить бочку. Свободина и та, клюв прихлопнула, почти в подружки набивается.

Но на все совместные вечеринки мне путь заказан. Не буду звонить и набиваться для подпитки легенды. Библиотеки мне хватило. Он обещает одно. Делает прямо противоположное. И уроки отменяются, сброшу ему файл английского для начинающих. Сам как-нибудь справится.

— Он у тебя борзый. Телефон мой в окно вышвырнул. Чем вы их цепляете тихушницы? Офелия вон сидела — ни украсть, ни посторожить, а потом Кострова увела у всех из-под носа? — кривит идеально выщипанную бровь.

— Потому что Феля классная. У неё такая энергетика, что нельзя не влюбиться, — за наезды на дорогую подругу моих суровых дней я и волосы могу проредить. Труда это не составит у Милены они наращённые и пожжённые светлой краской.

— Нда, вкуса нет у мужиков. Кидаются на всякие кости, когда вокруг полно сочного мяса. Как-то слабо верится… Ох, Ирискина, за купальником — то поедешь, нам в одной среде общаться как-никак, — садится на скамейку, вкручивая в айкос стик и пуская дымок, — Фигура у тебя неплохая, но, чтобы её разглядеть, сначала нужно уродские тряпки снять. Колись, когда успела сиськами потрясти перед ахуенным мужиком? Не жадничай, мне тоже такого надо, — кривится в злой усмешке, посасывая курильную штучку, от которой жуть, как воняет сырой соломой.

И… Ну… Да…

Опыта Свободиной не занимать. Я загораюсь красным на щеках, и меня можно вместо сигнальной ракеты в небо запускать.

Склонившаяся тёмная макушка Резника. Его губы, впивающиеся в мою грудь. Довольное урчание.

Про себя… я…

Достаточно взрослая, чтобы наслаждаться. А собственно ничего противоестественного откликаться. Расслабляться было нельзя, а…

Никакое это не падение. Кристально чистый восторг дарили его руки и губы. С кем не бывает, правда? Многие поддаются сексуальным экспериментам. Пробуют новое.

Нормально это!

— Для разнообразия попробуй не трясти молочными железами перед всеми подряд, и в тебе появится загадка, которую захочется разгадать, — вставляю назидательно.

Милена бросает на меня взгляд, расценивая мой совет маловероятным. Кислое выражение подтверждает, что несогласна с мнением. И нить таинственности не видится изюминкой, а скорее дефект, нуждающийся в укорачивании юбок до мини и микро.

Я наверно, перегнула палку. Как только до неё дойдёт смысл оскорбления, меня по стенке раскатают и повесят, как панно.

Забираю из шкафчика портфель и, держа спину прямо, шествую из душных стен на вольные хлеба. Правда, дома мне тоже никакого покоя не светит с сестрой инфлюенсером — визажистом. У нас постоянно топчется две-три модели для макияжа. Иринка тащит их с улицы, присмотрев интересный овал лица, необычную форму глаз. У парней критерии попроще, схожесть с теми, кто мелькает в сторис.

Воспрянув духом, едва ли предчувствую угрозу в бабушке Жульберта. Она обивает порог, карауля внука.

— Здравствуйте, Георгина Спиридоновна, — у меня хорошее настроение и не вижу ничего криминального, чтобы не поделиться им с пожилой женщиной.

Старость нужно уважать. Все мы в ней окажемся и не факт, что при своём уме и завидной подвижности.

Резковато она подхватывается, наступая на меня.

— Ты Василиса? — машу головой положительно и намереваюсь поинтересоваться, как её здоровье. Да простит меня бог, старая грымза с несвойственной прыткостью, цепляется за ворот моей куртки. Оторопев, понятия не имею как себя вести, а она замахивается и отвешивает мне по щеке за здравие, но по навернувшейся темноте в глазах впору и упокой приплести, — Я вас таких прошмандовок гоняла и буду гонять. Что мужу моему покойному проходу не давали, что внуку. Квартиру захотела трёхкомнатную в центре. Вот тебе! — прошипев скрипуче и злобно, выставляет передо мной на пальцах, небезызвестный фрукт, зовущейся фигой.

— Ты старая, чо… пустырника перенюхала или в богадельню захотела для выживших из ума дряхлых песочниц, — голос Орловского доносится, как в тумане.

Он же меня и вызволяет из мёртвой хватки, вставая между нами. Спина у него широкая и пуховик объёмный, мешает разглядеть, перекошенную мимику.