Май–июнь 1918, Кубанская область

Видок у его воинства так себе — при всем богатстве Кубани пошить всем хоть сколько-нибудь единообразную форму никак не успевали. А если бы пошили, ничего и не изменилось — студенты и гимназисты к военному обмундированию не способны, без слез не взглянешь.

— Рота, равняйсь! Смирно!

Ну вот, в задних шеренгах ухитрились сцепиться штыками, а краснощекий увалень Курков уронил флягу. И какого черта он ее вообще отцепил с ремня? Единственное, что примиряло Дубровина с командованием такой ротой, так это исчезновение звездочек с погон — по итогам штурма Екатеринодара его произвели в капитаны.

Дождавшись, когда армия, пополнившись жителями кубанских городов и казаками, раздулась до тридцати тысяч человек, Корнилов повел ее в наступление на Ставрополь. Основную массу необученных добровольцев спихнули в Партизанскую дивизию, которой поручили задачу попроще — держать черноморские перевалы и попутно натаскивать пополнение.

Вот этим Дубровин и занимался.

Вместе со вторым офицером роты, прапорщиком Шварцем, направленным в Партизанскую дивизию долечиваться. Несмотря на гражданское происхождение Шварца, он успел хлебнуть боев на Кубани и поучаствовать в Ледяном походе, отчего считал себя крайне опытным офицером.

— Господин капитан! Рота построена! — доложил он, приложив слегка подрагивающую руку к фуражке.

— Добровольцы! — шагнул вперед Дубровин. — Мы получили приказ наступать!

В строю, несмотря на команду «смирно», заволновались и зашептались. Шварц бросил быстрый взгляд на Дубровина.

— Скомандуйте «вольно», все равно они нормально стоять не будут, — улыбнулся краешком рта Дубровин.

— Вольно! И тихо! — добавил неуставное Шварц.

— В Новороссийске стоят корабли нашего флота! — продолжил Дубровин. — С Тамани в Новороссийск пробиваются неорганизованные отряды красных! Мы прижмем их к морю и уничтожим! А затем очистим побережье от незаконно занявших его грузинских войск! Ура!

Новобранцы дружно взревели «Ура!» — пусть необученные, зато с боевым духом все в порядке.

— Артельщикам получить продуктовые, фельдфебелям — патроны! Три часа на подготовку, после чего выступаем!

Дубровин закрыл глаза. Как все радужно представлялось тогда, перед выходом… Против не умеющих организованно воевать красных — почти полноценная дивизия: 1-й и 2-й Партизанские пехотные полки, Кубанский юнкерский, Сводный Кубанский конный, две батареи, инженерная рота.

От которых сейчас осталась едва ли половина.

Красные, несмотря на громадный обоз беженцев, гирями висевший у них на ногах, дрались остервенело, отгоняя кусавших за пятки повстанцев Тамани и раз за разом сбивая заслоны казаков. Необстрелянные и не слишком умелые «партизаны»-добровольцы в лучшем случае могли держаться в обороне, и то в сторонке, не преграждая путь красным. А уж когда в наступающий табор влились матросы с затопленных в Новороссийске кораблей, тем более. По всей дивизии ходили жуткие слухи, как свирепствовали анархистские отряды неких Мокроусова и Щуся: осатаневшие братишки ходили в штыковые в одних тельняшках, с криками «Полундра!» и резались с кубанцами насмерть.

Дубровин еще раз прошелся по пыльной улочке между беленькими домиками окраины, где разместили остатки его роты. Новороссийск Партизанская дивизия не взяла, а заняла после ухода красных, вернее, вошла в уже занятый казаками город. Кубанцы немедленно начали расстрелы, поредевшую роту к ним не привлекали, она зализывала раны — лечилась, чинила обмундирование и амуницию. Ну, насколько это умели выжившие маменькины сынки, резко после боев повзрослевшие и приобретшие злую искорку в глазах.

Квартирьером, хорошо знавшим Новороссийск и встретившим роту, почему-то оказался флотский мичман, с которым Дубровин и Шварц в первый же вечер крепко поддали. Наутро в качестве «наилучшего средства от похмелья» мореман потащил всех в горы, на смотровую площадку. Шварц отказался, а Дубровин, проклиная свою сговорчивость, карабкался наверх, откуда им открылся великолепный вид, от которого капитан даже забыл про больную голову.

— Вон там, видите? — показывал мичман. — Шоссе на Геленджик, за ним цементные заводы и восточный мол. Справа пристани Владикавказской железной дороги…

— Это я знаю, мы же рядом с ними квартируем.

— Мое дело показать, — улыбнулся мичман. — Дальше течет Цемес, болото вокруг нее, собственно город и западный мол.

Дубровин приложил ладонь ко лбу и обвел глазами бухту:

— А что там торчит из воды за молом?

Веселость мичмана мигом улетучилась, он выдавил сквозь зубы:

— Корабли.

— Что-то непохоже.

— Одни мачты. Затопили их. Вон, левее — «Керчь», за ней линкоры «Воля» и «Свободная Россия», дальше крейсер «Прут», ну, бывший турецкий «Меджидие», штук десять эсминцев…

— Товарищи постарались?

— Они, чтобы немцам не отдавать.

— Ну хоть какая польза, — безрадостно хмыкнул Дубровин.

На полдороге обратно их встретил запыхавшийся посыльный с предписанием капитану срочно явиться в штаб за распоряжениями. Распрощавшись с мичманом, Дубровин широким шагом направился к батальонному адъютанту, молясь, чтобы роту не кинули в бой, в нынешнем состоянии она просто не выдержит. Но задачу поставили легкую: с утра обеспечить охранение в районе Цемесского болота.

Вечером, за ужином Дубровин и Шварц порадовались новостям с Востока: Корнилов успешно наступал на Ставрополь, громя отряды Сорокина, а вот приказ навевал нехорошие мысли. С первой же минуты в городе казаки открыли охоту за большевиками, матросами, красноармейцами и просто «сочувствующими». Новороссийск украсился повешенными на фонарных столбах и пристреленными прямо на улице — останавливали, заставляли снять рубаху, а если, паче чаяния, находили выжженую порохом татуировку якоря, кончали на месте. Раненых и тифозных выбрасывали из госпитальных окон на мостовую и рубили шашками. Непрерывная вереница ломовых телег целый день вывозила трупы в море.

В городе осталось до двух тысяч матросов с затопленных и ушедших кораблей — они поверили обещаниям службы в «Русской эскадре», но казакам плевать было на планы Корнилова разжиться флотом. После первого угара матросов, рабочих, жителей поплоше, всех подозрительных хватали и собирали в станционных пакгаузах, куда утром Дубровин и привел роту.

Ее тут же выставили в оцепление, прохаживаясь вдоль редкой шеренги «партизан», Дубровин хорошо видел происходящее: под дулами четырех пулеметов несколько сотен человек рыли широкую траншею. Молодые и здоровые парни копали, сжав зубы, но вдруг один воткнул лопату в землю и оскалился на распоряжавшегося казачьего офицера:

— Ну и что ты сделаешь, контра?

— Копай, сука!

— Не буду, стреляй так!

Офицер молча расстегнул кобуру и прицелился не в голову, не в сердце, а в живот.

Бах!

Казак прошел вдоль рва, нашел двух копавших медленно и тоже прострелил им животы. От такого ранения умирали не сразу, порой мучались по нескольку часов — трое стонали, корчились и ползали в крови и грязи, остальные продолжили рыть.

Один из новобранцев Дубровина сомлел, еще несколько стояли с белыми, без кровинки лицами. Таких стало еще больше, когда закончили копать и начался расстрел: ставили по одному на краю, лицом к траншее, и пускали пулю в спину или в затылок.

— Вашбродь, я же не матрос, я с цементного завода… — жалобно заголосил мужичок в гражданском.

Бах!

Собравшаяся на взгорке неподалеку толпа баб и стариков тихо подвывала, ветер нес пороховой дым и тошнотворно густой запах крови.

Закапывать досталось поредевшей роте Дубровина — почти все гимназисты и студенты, увидев слабое копошение тел в канаве, блевали, а некоторые наладились в обморок. Дубровин сам чувствовал себя на грани, но держался, Шварц тоже, только руки у него тряслись больше обычного. Спас их приехавший проверить состояние роты командир батальона,

— Я требую немедленно сменить нас! У меня уже больше полусотни сомлевших! — резче чем допустимо отрапортовал Дубровин.

— Кисейные барышни! — возмутился подполковник, но все-таки дошел до траншеи.

Вид шевелящейся земли и очередной обморок среди «партизан» не убедили его, но проходивший мимо казак остановился, скинул винтовку с плеча и врезал прикладом по недозасыпанной голове…

— Крак! — скорлупой треснул череп, вывалив розовые мозги.

Рядом свалился очередной «партизан».

— Капитан! Уводите роту на квартиры, или мы останемся без солдат!

— Есть! — козырнул Дубровин.

Самогон на их окраине закончился почти мгновенно — вся рота заливала ужас увиденного, пришлось отправлять денщиков и добровольцев в соседние места.

— В отставку. В отставку, — шептал Шварц, дребезжа стаканом по зубам.

Июль 1918, Харьков

Лютого мы сыскали легко, через оговоренные еще в Москве способы связи — письмо до востребования на почте или встреча в оговоренном месте в оговоренное время. Каждое утро в десять он выходил под часы у главного входа вокзала, а для гарантии — через полчаса на ступеньки Управления Южных железных дорог, где Сидор в свое время засек двух курящих офицеров.

Сейчас таковых набилось в город просто как собак нерезаных — кавалеристы, пехотинцы, артиллеристы, даже авиаторы беспечно фланировали по Сумской улице и Николаевской площади, в скверах и садах, на бульварах и набережных. Кафе и рестораны, выставившие французским манером столы под зонтики на мостовую, переполняли офицеры, офицеры, тридцать тысяч одних офицеров. Никого не смущало, что блестящая форма на них — императорской армии, их было так много, что среди них терялись и оперные красавцы из Запорожского корпуса Украинской державы, и настоящие хозяева города — немцы.

Найти в этом круговороте Фидельмана оказалось непростой задачей — со знакомой мне старой квартиры он съехал в неизвестном направлении, шататься по социалистическим адресам и явкам в условиях оккупации так себе идея. Зато на следующий день под вокзальными часами образовались Гашек и сопровождающие его лица, вполне успешно преодолевшие границу.

Вникнув в нашу беду, Гашек резонно заметил:

— Не-не, он мог зменить име, а фамилия. А вот привычки неправдоподобне.

— Ну, он среди социалистов крутился.

— Вот в политичких кружах искать надо. Сгромаждени, демонстраци, собрани.

Ради такого дела мы там же, возле управления дороги, накупили харьковских газет и тщательно проверили объявления. Из всего множества событий наиболее интересным признали губернский кооперативный съезд — с демонстрациями и митингами при оккупационном режиме не очень, а съезд мероприятие разрешенное.

Новичков отправили знакомится с городом, Максим остался караулить брата, а мы пробились на съезд благодаря изворотливости Гашека, напору Лютого и старым знакомым из Южно-Русского союза кооператоров, которые почти год назад выкупали урожай у наших коммун. Съезд как съезд, Оперный театр на Рымарской, технические доклады, голосования и никакой политики — по крайней мере, на заседаниях. Зато в кулуарах участники отрывались:

— Помилуйте, Константин Иванович! — буквально вцепился в меня кругленький и упитанный как поросеночек кооператор из меньшевиков, найдя свежие уши. — Какая там «Земля и Воля», ее закрыли сразу!

— С чего бы? — как я помнил, газету контролировали вполне умеренные правые эсеры, причем с заметным украинским оттенком.

— Посчитали слишком радикальной. Да что там эсеры, наш «Голос народа» тоже закрыли!

— Дальше, надо полагать, ввели цензуру?

— Точно так, Константин Иванович! — поросеночек розовел от возмущения. — Губернский староста ввел «временную», якобы для пресечения провокационных и недостоверных слухов!

— Нет ничего более постоянного, чем временное…

— До сих пор газеты выходят с белыми пятнами вместо отчетов! Благонамереннейший «Наш Юг» приостанавливали трижды, редактора в арестную сажали два раза, штрафов накладывали и не упомню сколько!

— А что в других городах? — попробовал я выудить подробности из словоохотливого собеседника.

Он прямо подпрыгивал на месте от возбуждения:

— Да как бог на душу положит! В Купянске все партийные и часть кооперативных помещений опечатаны, члены преследуются, военное положение. В Изюме, напротив, собрания проходят совершенно свободно и даже, верите ли, действует большевицкий комитет! А в Чугуеве снова реакция…

Он захлопнул рот и огляделся — не слыхал ли кто лишнего слова? Но люди вокруг мало обращали внимания на нашу кучку, предпочитая обсуждать в таких же группках более интересные им вещи.

— Но понемногу все нивелируется.

— В какую сторону?

Он посмотрел на меня, как на дурачка:

— Разумеется, в худшую, Константин Иванович. И это, прошу заметить, при немцах, парламентской нации, с их порядком! Страшно представить, что начнется, когда немцы уйдут!

Да, тут упитанный меньшевик прав на все сто.

Оторваться от него удалось только благодаря Гашеку, который принял на себя удар и с глубокомысленным видом слушал поток слов, изредка вставляя ремарки о создании партии умеренного прогресса в рамках законности. Мы же поискали других знакомых и всех осторожно выводили на разговор о прежних временах, стараясь получить хоть какую информацию о Фидельмане. Единственную зацепку дал редактор «Бюллетеня кооперации Юга России», припомнивший, что вроде бы в последнее время Борис вращался среди монархистов, и посоветовал поискать его на завтрашней панихиде.

— Кого-то убили?

Редактор ахнул:

— Вы что, не знаете-с? Все семейство Романовых, в Екатеринбурге-с, большевички на днях расстреляли!

Литургия в Успенском соборе шла уже третий час — служил сам Антоний, митрополит Харьковский. Наконец, из храма вышла процессия в ризах, с хоругвями и свечами, поставили низкий столик и хор затянул песнопение.

— Трисвяте, потим девьяностый псалм, — опознал Лютый. — У церкви спивав, колы малый був. Весь порядок доси памьятаю: ектения, тропари, канон, «З духы праведных» и видпуст.

— Ты бы лучше не хвастался, а крестился.

— Навищо? — вытаращился Сидор.

— Чтоб не выделяться, — и отмахнул знамение сам, заметив, что вся собравшаяся на площади толпа потянула ко лбу сложенные в щепоть пальцы.

Ближе всех к митрополиту стоял высокий генерал при орденах на парадном мундире, рядом еще офицеры с золотыми погонами, аксельбантами, крестами, кое-кто с георгиевскими шашками за храбрость. Но они интересовали нас меньше всего, вряд ли Боря за прошедшие месяцы выбился в полковники. Лютый и я пробирались сквозь толпу, разглядывая каждого подходящего по росту и комплекции, а Гашек стоял в сторонке, изображая место встречи.

Розгу и новичков мы, естественно, не взяли — во первых, какой от них толк, если Борю они раньше не видели, а во вторых, анархисты очень нервно реагировали на «эксплуататоров трудового народа» и вряд ли бы так послушно крестились, как Лютый. Розгу же, который не анархист, мы оставили дома из опасения, что он начнет шарить по карманам. Обстановочка-то самая подходящая — все в экзальтации, смотрят только на амвон или как его там.

— Не бачыв, — коротко доложил Сидор после окончания литургии.

— Я тоже. Значит, сейчас идем в Малый театр на набережную, там тоже разрешенное собрание.

Стоило нам свернуть на Николаевскую, как из улочки слева, той самой, где мы год назад прислонили к теплой стенке Шаровского, вышел молодой франт в чесучовом костюме, канотье и с тросточкой.

И будь я проклят, если это не Фидельман, пусть в бородке и усах.

Франт бросил на нас мимолетный взгляд, его глаза расширились, и он едва заметно качнул головой — туда, мол.

В переулке мы обнялись, и Боря сразу же предложил:

— Нечего стоять на улице, еще патруль припрется. Пошли, я тут заведение рядом знаю.

Летняя веранда пивной «Новая Бавария» нависала прямо над берегом Лопани, ветерок с воды слегка разгонял густую жару. Буквально через минуту кельнер поставил перед нами полдюжины кружек, увенчанных плотными шапками пены. Гашек подтянул к себе первую, понюхал, лизнул, сделал первый глоток и простонал:

— Добре пиво…

После чего влил в себя кружку и, не утерев белых усов на пол-щеки, схватил вторую.

Мы тоже утолили жажду отличным пивом и перешли к делу:

— Ты где, что, как обстановка?

— Я теперь монархист, — невесело усмехнулся Боря.

— А что так?

— Да тут такое творилось… Анархисты из города кто куда разбежались, левые эсеры в подполье, большевики тоже.

На фоне разрешенных съездов, собраний и выпуска относительно левых газет вроде «Нашего Юга» заявление смотрелось странно, и я потребовал подробностей.

— Первыми пришли немцы, а через два дня — самостийники, и началось. То у виллы Жаткина девять трупов в рядок найдут, то за Нобелевским переездом двенадцать, то у Химического корпуса троих.

— Червоногвардийци? — понизил голос Лютый.

— Разные. Рабочие, горожане, большинство солдат. Каждый день, в тупиках, на пустырях, на левадах, — Боря говорил резко, отрывисто. — Исключительно мужчины. Выстрелы сзади. Иногда связанные одной веревкой. Больше ста трупов за неделю. Санитарных карет для перевозки не хватало.

— А ты что?

— Отсиживался.

— И кто, неизвестно?

— Официально нет, потом немецкий комендант воззвание выпустил, что они не при чем, а вот украинские подразделения, вопреки строжайшему указанию, не проходят должной регистрации в комендатуре.

— То есть, самостийники?

— Все так и решили, — чтобы протолкнуть комок в горле, Боря сделал большой глоток.

Гашек сочувственно посмотрел на него и пробурчал:

— Ему бы скленицу Бехербиттера. И мне бы также.

Желание несбыточное — вряд ли в заведении водилась бехеровка, да к тому же, совсем не время, мы не в отпуске.

— Ну а ты что? — продолжал я вытягивать информацию.

— А что я, пошел в церковь да крестился.

— Зачем???

— Для прикрытия, а чтобы монархисты признали, я парочку себе в крестные взял, — через силу улыбнулся Фидельман. — У них кружок небольшой, организации никакой нету, все люди пожилые, почтенные, я вроде как на побегушках, зато в курсе всех дел и в безопасности.

— И що у ных за справы? — допил свою кружку Лютый.

По взмаху Гашека кельнер притащил еще, Боря дождался его ухода:

— Дурью маются, вон, панихиду отслужили. Пожалуй, только офицеров на Кубань, до Корнилова переправлять помогают, и все.

— А что же не в украинцы? Там точно безопаснее?

— Рылом не вышел в хохлы. И язык коверкать не хочу.

— Та тю… — протянул Лютый, но словил мой предостерегающий взгляд и уткнулся в кружку.

— Вывески эти… — с тоской продолжил Борис, — и объявления. Никто толком украинского не знает, просто вставляют куда можно и нельзя букву i.

После третьей кружки Фидельман впал в философское состояние наравне с выпившим пять или шесть Гашеком. Но все равно дал массу полезных сведений о состоянии дел в городе, губернии и под оккупацией вообще.

По его совету мы выправили у кооператоров документы «агентов по закупке», набрали агрономических книжек и отправились на юг. Новички ехали в Екатеринослав и Александровск, чтобы оттуда по вызову явиться в Гуляй-Поле или другое место, Гашек с легендой идиота-колониста и братьями Малахановыми — сперва в колонию Зильберталь, а там и на завод Кернера или даже ДюКо. Мы же с Лютым доехали до Синельникова, где чуть не засыпались.

Июль 1918, Екатеринославская губерния

— Нестор Иванович! Вернулись, вот радость-то! — навстречу, протягивая руку для пожатия шел знакомый еврейский парень из Гуляй-Поля.

Лютый напрягся и быстро крутнул головой, определяя, откуда может грозить опасность.

— Тихо, Сема, тихо! — одернул я встречного, тоже оглядываясь по сторонам.

Малый осекся:

— А шо?

Он, помнится, под смешки родни учился у Дундича ездить верхом, работать шашкой и вообще был исправным бойцом, вряд ли такой честный парень выдаст меня властям, но все-таки осторожность не помешает.

Мы отошли в сторонку, и я тихо расспросил его, где что происходит и какие новости в районе. Он же помог нам сторговать лошадь и бричку, куда мы закинули пожитки, распрощались с нежданным помощником и тронулись.

От Синельникова до Гуляй-Поля не больше ста верст, но (по словам Семена-Самуила) в последнее время в поездах проверяют всех поголовно, так что поедем так, заодно подниму старые связи.

Правил Лютый, конек неспешно трусил по шляху, белое солнце жгло пыльную дорогу и встававшие обочь хлеба, высоко в синем-синем небе громко заливался почти невидимый степной жаворонок.

До Раздоров добрались быстро, заночевали в доме лавочника, насунув ему книжек по сельскому хозяйству, вечером зашли в школу и в шинок, ткнулись по старым адресам. Вопреки ожиданию, заложенная структура сохранилась почти целиком — люди радовались и вываливали кучу новостей.

В наше отсутствие борьба с оккупантами не затихла — по всей губернии и окрест действовали «отряды имени батьки Махно», некоторых командиров я знал, некоторых нет. Помещиков тем или иным способом выживали из имений, управляющих гнали. Немцам кланялись, но плевали вслед, стоило им уйти.

В Письменном все повторилось: все на месте, только два человека выехали в неизвестном направлении. Может, в отряды, а может, еще куда. Так и пошло — мы приближались к Гуляй-Полю широким зигзагом, поднимая старые связи и проверяя готовность, а по губернии кругами, как от камня по воде, расходилась весть «Батько вернулся!»

В Солнцеватом нас встретил изрядно похудевший Лева Задов.

— Ты как узнал, что мы здесь будем?

— Та мы с Голиком прикинули и решили вас ждать, я здесь, а он в Краснополье, всяко мимо не проедете.

— Черт, это ж и гетманцы могут сообразить…

— Ничего, денька два в сторонке постоим, заодно штаб соберем, да вам подзагореть не помешает.

Увидев мою удивленную рожу, Задов объяснил:

— Беленькие вы слишком. Агенты у нас уже месяц катаются, все дочерна загорели.

Вот же ж, получается, чудом нас не не заподозрили, и никакие документы не помогли бы.

Утром вместе с Левой отправились дальше. Я удобно устроился на сиденье, подложил под голову свернутый пиджак и задумался. Наверное, хорошо, что я начинал в профсоюзах и научился создавать нежесткие структуры. Будь наше подполье строго централизовано, вряд ли бы сохранилось настолько хорошо. Сетевые структуры вообще трудно поддаются обнаружению и давлению.

Штаб собрался в Успеновке, где не было ни австрийцев, ни вартовых — побаивались. Съехались Голик, Задов, Белаш и еще несколько человек. С раскаленного солнцепеком большого двора, пропахшего навозом, ушли в относительно прохладный сарай, где расселись на чем попадя.

— Многое уцелело, просто лежит недвижно до лучших времен, — докладывал Белаш. Главное, люди по большей части целы и оружие. Но людей маловато.

— Ничего, — утешил его Голик, — осенью немцы начнут грести урожай, люди тысячами будут.

— Тогда оружия не хватит.

— Тут вот какое дело, — потер подбородок Голик, — немцы Краснову оружие обещали, несколько эшелонов. Хорошо бы их пощипать, да только сил у нас пока мало.

— Как мало? А «отряды имени батьки Махно»?

— Так они сами по себе.

— Нет, так не пойдет, товарищи. Взявся за гуж, не кажи, що не дуж, коли назвались махновцами, хай подчиняются.

Утвердили план: всем «отрядам» предложить вступить под наше командование. По прикидкам Голика, твердо рассчитывать можно на чуть больше половины, а вот с остальными будем работать. Кого ославим бандитами, не имеющими права называться махновцами, кого разагитируем, а кого и силой разоружим.

— Ну, коли со штабными делами покончено, перейдем к личным. Татьяна?

— Учительствует с Агафьей в Великомихайловке. Жених у нее объявился, — ухмыльнулся Лева.

— Кто???

— Нижняковский, из Полог. Когда к ней тамошний значковый подкатывать начал, Юрко приехал по всей форме, справили заручини, чтоб никто больше не приставал.

— Помолвку? Хорошо придумали, мы еще и свадьбы справим, — развеселился я, припомнив известный махновский прием. — А как там Савва?

Все разом замолчали и потупили глаза.