Это был один из тех звонков, которые Маркусу совсем не нужны в напряженный день. Начальник отдела по борьбе с наркотиками Лейф Лассен, по прозвищу Нюхач, тоже говорил с неохотой, сообщая то, что узнал.

— Пока что много не скажу, Маркус. Просто хочу предупредить тебя. Дело в том, что голландская полиция, полиция в Слагельсе и наш отдел здесь, в Копенгагене, собираются предъявить обвинение Карлу Мёрку, возможно, Харди Хеннингсену и посмертно покойному Анкеру Хёйеру. Утверждается, что эта группа занималась крупномасштабной торговлей кокаином вплоть до смерти Анкера в 2007 году. Я говорю о деле, которое мы все много лет называем «делом о нейлер-пистолете»[1] — очень серьезное дело. Мне жаль, Маркус. У меня есть подозрение, что Карл много значит для тебя и твоего отдела.

Маркус глубоко вздохнул.

— Ты меня слышишь, Маркус?

Маркус сглотнул и выдохнул.

— Черт побери, это плохие новости. Ты сказал, кокаин? И Карл с Харди якобы были замешаны в чем-то подобном? Мне трудно в это поверить. Что ты сказал, в чем их обвиняют? Я имею в виду, как именно, по их мнению, были вовлечены Карл и Харди? У вас есть веские доказательства? Иначе лучше не стоит, потому что речь идет о паре высокоуважаемых коллег.

— Знаю. Это очень серьезно, и, судя по всему, достаточно для того, чтобы посадить Карла минимум на шесть лет реального срока. Роль Харди пока неясна, а вот вина Анкера Хёйера доказана железобетонно. Если бы он был жив, я думаю, ему грозило бы не меньше двенадцати лет!

— Ты говоришь «судя по всему», но в моем отделе это не пройдет, Лейф. В любом случае, спасибо за предупреждение. Это было очень предусмотрительно с твоей стороны. Пока я сохраню это в тайне. И рассчитываю, что ты будешь держать меня в курсе.

Маркус был искренне потрясен. Вовсе не казалось невероятным, что Харди или коллега Карла Анкер Хёйер могли быть виновны в чем-то подобном. Уже тот факт, что при вскрытии в теле Анкера обнаружили кокаин, о многом говорил. Но Карл? Он не мог и не хотел в это верить. Но он знал Нюхача. Если тот учуял что-то, он следовал за своим носом.

Он встал и вышел в длинный коридор. Прямо сейчас он не мог оставаться один в своем кабинете с такими мыслями.

— Э-э, Лис, — сказал он вечно присутствующей секретарше отдела. — Сделай мне одолжение, найди всё по так называемому «делу о нейлер-пистолете»[9] и сними мне копии. Не торопись, ни к спеху.

Произнося слова «нейлер-пистолет», он бросил взгляд на два отдельных кабинета отдела Q. Нужно быть осторожнее, потому что люди на этом этаже специализируются на чтении лиц.

Дверь в кабинет Карла, как обычно, была приоткрыта, а дверь в кабинет Гордона, Розы и Ассада распахнута настежь. Насколько он мог видеть, там был только Гордон, в наушниках, уткнувшийся в блокнот.

Он что, улыбался?

Энергичные шаги приблизились из конца коридора, а поскольку в отделе был только один человек, способный излучать столько энергии, Маркус подождал.

— Привет, Ассад. Зайди ко мне на минуту, хорошо? — сказал он, когда тот зашагал к нему.

Маркус знал, что нужно перехватить его, пока он не скрылся в странном и обособленном мире отдела Q. Кудрявые волосы Ассада уже тронула седина, что было неудивительно после двух последних изнурительных лет.

— Был на задании?

Ассад кивнул и зевнул одновременно, когда они сели в кабинете.

— Извините. Я звоню в двери с семи утра.

— Старое дело в Хедехусе, полагаю.

Ассад снова зевнул.

— Да. Боюсь, мы скоро не сдвинемся с места, Маркус. Дело слишком старое.

Маркус нахмурился. Когда Ассад говорил что-то подобное, надежды раскрыть дело было мало, но смириться с этим противоречило инстинктам и воспитанию Маркуса. Ни одно убийство не должно быть предано забвению, особенно это, если от него что-то зависело.

Он с сочувствием посмотрел на Ассада.

— Как дела дома? Ты в порядке?

Ассад попытался изобразить улыбку.

— Знаете, когда верблюда в зоопарке собираются зарезать, он надевает пятнистую шкуру и прячется среди жирафов.

Маркус понимающе улыбнулся. Неужели Ассад действительно так себя чувствует?

— Но, надеюсь, с твоей женой всё в порядке?

— Да, Марве лучше всех, что неудивительно. Она чувствует себя датчанкой и очень благодарна, что вернулась. Нелле тоже ничего — всё-таки у нее была поддержка матери в те долгие годы в Ираке, и она всегда говорила с Марвой по-датски. Но они уже никогда не будут прежними после того изнасилования, убийств ее и Ронии новорожденных детей и постоянных угроз их жизни. — Он замолчал на мгновение, сдерживая слезы. — Я делаю что могу, но пройдет еще очень много времени, прежде чем они смогут спокойно спать по ночам. Ронии еще труднее. Время в Ираке и Сирии сломало и полностью изменило ее. Несмотря на то, что с ней годами ужасно обращались, она до сих пор говорит почти только по-арабски. И, к сожалению, похоже, чем дольше мы здесь находимся, тем более радикальной она становится. Она не такая датчанка, как другие двое. Это ясно.

— Ладно, мне жаль это слышать, Ассад. Думаю, это может быть случай стокгольмского синдрома. Рония привязалась к людям, которые причиняли ей боль — трудно поверить, но такое случается часто. Но я полагаю, она получает помощь и ходит на терапию?

— Да, мы все ходим. Уже больше года. В этом смысле Дания — прекрасная страна. Моей семье повезло больше, чем многим другим в нашем положении.

Маркус кивнул.

— А твой сын?

— Да, спасибо, что спросили, но с ним немного по-другому. Самая большая проблема в том, что Афиф родился в Ираке и не является гражданином Дании. Нам повезло, что он может оставаться с нами, пока рассматривается его просьба о предоставлении убежища. Но что нам делать, если потребуют его депортировать обратно в Ирак? Нам тогда всем переезжать туда?

Маркус знал эти жесткие правила и покачал головой.

— Мы не можем обойтись здесь без тебя, Ассад, так что я прослежу, чтобы это сообщение доставили и вопрос решили.

Ассад подарил ему неуверенную улыбку, которая, казалось, говорила, что никто не обладает такой властью. И, к сожалению, он, вероятно, был прав.

— Если это случится, нас разорвет на части. А Афиф никогда не сдаст экзамены и не выполнит требования для того, чтобы остаться в Дании. Он едва говорит по-датски и, вероятно, никогда не выучит. Мы на самом деле не знаем, почему он так отстает, потому что Марва говорит, что роды прошли совершенно нормально. Его всё еще обследуют и наблюдают. Но хотя он уже почти взрослый мужчина, ему девятнадцать лет, умом он всё еще маленький мальчик.

— Да, это очень понятно, Ассад. В конце концов, он вырос в совершенно иных обстоятельствах, без всякой опоры.

— Честно говоря, я не знаю, как он рос. — Ассад опустил взгляд на стол со слезами на глазах, а затем выпрямился. — Отношения между ним и его похитителем, Галибом, будь он проклят, больше всего напоминали отношения хозяина и собаки. Я уверен, что Афиф годами был изолирован и не получал стимуляции для развития, и теперь мы с Марвой, к сожалению, вынуждены признать, что он никогда не станет нормальным, хотя мы пытаемся направлять его разными способами. До того как он приехал в Данию, например, он никогда не пользовался мобильным телефоном, айпадом, компьютером, стриминговым телевидением — никакими электронными устройствами — так что нам пришлось учить его нажимать кнопки и смотреть на экран. Когда он впервые смотрел футбол по телевизору, он кричал так, будто сидел на трибуне. Сейчас лучше. Он любит играть в компьютерные игры и смотреть телевизор целыми днями, впитывая всё. В последнее время мы слышали, как он пытается использовать больше слов, так что он всё-таки учится. Но с Марвой и тремя детьми, которые из-за коронавируса уже несколько месяцев заперты в квартире, дела становятся… — Он вздохнул. Больше не нужно было ничего говорить.

Ассад посмотрел на Маркуса.

— Я уже говорил это, Маркус, но не могу вас достаточно отблагодарить за то, что вы так снисходительны ко мне и моей семье. Я ни секунды не сомневаюсь, что эти шесть месяцев, которые я провел с семьей после того, что случилось в Берлине, спасли наши жизни. Так что дайте знать, если я смогу что-нибудь сделать для вас в ответ. Неважно что, скажите слово — и я приду. Если вы хотите, чтобы мы покосили ваш газон, мы это сделаем. Что угодно.

Маркус рассмеялся и отмахнулся.

— Перестань, перестань, Ассад. У меня даже газона нет.

— Ладно. Но если у вас будет запор, я сделаю вам чашечку настоящего иракского кофе, и вы увидите.

Маркус усмехнулся. Слава богу, он у них еще есть.

— Ну, спасибо. Думаю, я буду этого ждать. Но раз уж заговорили об услугах, скажи Карлу, что с сегодняшнего дня ты помогаешь им раскрывать новое дело, за которое они взялись. Я недавно обнаружил, что оно значит для меня больше, чем я думал.

Ассад кивнул и вышел.

Маркус задумался на минуту. Если предостережение Нюхача подтвердится, ему, черт возьми, придется противостоять обвинениям. Карла Мёрка, возможно, трудно читать, и, несомненно, с ним что-то случилось после той перестрелки на Амагере, где убили Анкера, но подозревать своего лучшего следователя в причастности к наркоторговле? Карла, человека, который основал целый отдел, раскрыл столько дел со своей блестящей командой и стоял на голову выше своих коллег?