«Зрелище не из приятных», — подумал начальник отдела убийств Маркус Якобсен, обнаружив своего комиссара, развалившегося за столом с закрытыми глазами и открытым ртом.

Он легонько толкнул ноги, торчавшие из-под стола.

— Надеюсь, я не помешал чему-то важному, Карл, — сказал он с кривой усмешкой.

Карл, кажется, был слишком сонным, чтобы отреагировать на иронию.

— Ну, это как посмотреть, Маркус, — зевнул он. — Я просто проверял, идеально ли расстояние от края стола до моих ступней.

Маркус кивнул. Ремонт в подвале полицейского управления вынудил его коллег из отдела Q, занимающегося нераскрытыми делами, съехать с насиженного места, и не будет преувеличением сказать, что он был не в восторге от того, что самую анархичную структуру страны переселили к нему так близко, в новый комплекс на Тегльхольмене в Сюдхавне, где теперь базировалось следственное управление полиции Копенгагена. Соседство с вечно недовольной физиономией Карла Мёрка и бесконечными причитаниями Розы Кнудсен способно кого угодно свести с ума. Он мечтал, чтобы Карл и компания вернулись обратно в подземелье главного управления, особенно в этот ужасный год пандемии коронавируса, но Маркус понимал, что этого не случится.

— Взгляни-ка на это, Карл. — Он открыл папку с делом и ткнул пальцем в вырезку из газеты. — Что скажешь?

Карл протер глаза и прочитал.

Майя Петерсен,

11 ноября 1960 – 11 ноября 2020.

Скорбим и помним.

Семья

Он поднял взгляд:

— Что ж, женщина умерла в день своего шестидесятилетия, но, кроме этого, мне это имя ни о чем не говорит. В чем дело?

Маркус посмотрел на него серьезно:

— А я тебе скажу. Это напоминает мне, ни много ни мало, о нашей первой встрече.

— Правда? Странная ассоциация. Нашей первой встречи, говоришь? Когда это было?

— Январь 1988 года. Ты был сержантом в полицейском участке на Стуре-Конгенсгаде. Я — инспектором отдела убийств.

Карл чуть привстал.

— И как, черт возьми, ты это помнишь? Ты меня тогда и не знал.

— Я помню, потому что ты и твой коллега первыми прибыли на место взрыва и пожара в автомастерской, и я помню, как ты заботился о женщине, потерявшей сознание, чей ребенок погиб при взрыве.

Лучший следователь Маркуса на мгновение застыл с отсутствующим взглядом. Затем снова взял газетную вырезку и внимательно на нее посмотрел. У него что, глаза на мокром месте? В это трудно было поверить.

— Майя Петерсен, — медленно произнес он. — Это та самая Майя Петерсен?

Маркус кивнул.

— Да, та самая. Две недели назад меня и Терье Плоуга вызвали в ее квартиру: она уже несколько дней висела в прихожей. Нам не пришлось особо расследовать, чтобы установить самоубийство. На полу под ней лежала фотография маленького мальчика, которую она, вероятно, сжимала в руке до последнего мгновения. — Он покачал головой. — В гостиной на столе стоял заплесневевший слоеный торт, нетронутый. Сверху на нем аккуратно выведено голубой глазурью: «Майя 60 Макс 3». И, что слегка странно, торт украшали два крестика вместо флажков и свечей. Один после каждого имени.

— Ладно. — Карл отложил некролог и тяжело откинулся на спинку стула. — Звучит удручающе. Самоубийство, говоришь. И ты уверен в этом?

— Да, уверен. Вчера были похороны, я присутствовал. И, кроме священника, меня и одной пожилой женщины, в часовне никого не было. Унылее не придумаешь. После церемонии я поговорил с этой женщиной. Она оказалась двоюродной сестрой покойной. И именно она поместила в газете объявление, подписанное «Семья».

Карл задумчиво посмотрел на него.

— И ты говоришь, что тоже был на месте взрыва тогда? Этой детали я не помню. Я помню снег, пронизывающий холод и многое другое, но не тебя.

Маркус пожал плечами. Прошло больше тридцати лет, с чего бы ему помнить?

— Пожар был очень сильным, и пожарные так и не смогли однозначно установить причину взрывов, — сказал Маркус. — Однако выяснилось, что в мастерской была еще и незаконная кузовная покрасочная, так что горючих материалов в здании скопилось предостаточно, более чем достаточно, чтобы случилась беда. И да, я прибыл на место вскоре после происшествия, скорее случайно, так как выполнял задание по соседству.

Карл кивнул сам себе:

— Я помню, что маленький мальчик был мертв — я понял это сразу. Его крошечное тело лежало поперек бордюра, голова была засунута в снег. Такое быстро не забывается. Мне пришлось крепко держать мать, чтобы она не подошла к нему и не увидела, в каком он ужасном состоянии.

Он поднял глаза.

— Зачем ты пошел на похороны Майи Петерсен, Маркус?

— Зачем? — Он вздохнул. — Я просто никогда не мог оставить это дело. Уже тогда у меня было предчувствие, что здесь что-то не так. — Он постучал по папке на столе. — Последние несколько дней у меня ушли на то, чтобы перечитать материалы и поразмыслить.

— И к какому выводу ты пришел? Что взрыв не был несчастным случаем?

— Думаю, я никогда в это по-настоящему не верил. Но вот здесь, на второй странице технического заключения, я наткнулся на фразу, которой не заметил в свое время. Да и вряд ли у меня был повод ее замечать больше тридцати лет назад.

Он вытащил лист из папки и пододвинул к Карлу.

— Я выделил предложение.

Карл Мёрк подался вперед. Он прочитал отмеченный желтым маркером текст несколько раз, прежде чем поднять на Маркуса взгляд, от которого его глаза стали казаться еще темнее.

— Соль? — только и сказал он, повторив это слово пару раз.

Маркус кивнул.

— Я вижу, у тебя те же подозрения, что и у меня.

— Да, насчет соли. Но когда это было? Подскажи.

— Я точно не помню, какое именно дело было у тебя, но было еще одно, связанное с солью. Понимаешь, о чем я?

— Да, кажется, было одно.

Карл, видимо, напрягал память, но тщетно.

— Может, Роза или Ассад помнят, — наконец сказал он.

Маркус покачал головой:

— Не думаю. Это было еще до них. А что насчет Харди?

— Харди сейчас как раз снова на лечении в Швейцарии, Маркус.

— Знаю, но ты слышал об умной штуке под названием телефон, верно, Карл?

— Ладно, хорошо, я ему позвоню. — Он нахмурился. — У тебя было время все обдумать, Маркус. Может, введешь меня в курс дела о том, что случилось тогда в Сюдхавне?

Тот кивнул. Ему станет легче.

***

Маркус рассказал, что, когда прогремел второй взрыв, все окна в квартире, которую они обыскивали рядом с мастерской, разлетелись с такой силой, что осколки глубоко вонзились в деревянные рамы и мебель. К счастью, Маркус и его коллеги находились в спальне, выходившей во двор, и их не задело. Зато хозяин квартиры, жалкий наркоман, прятавший оружие для вестербровских уголовников, окончательно слетел с катушек и принялся нести какую-то чушь о том, как в детстве взорвался газовый завод в Вальбю[6].

Маркус на цыпочках прошел на кухню, откуда сквозь выбитое окно тянуло сибирским холодом, и сразу увидел столб черного дыма и языки пламени, вздымавшиеся не меньше чем на двадцать пять метров над крышами соседних улиц.

Две минуты спустя Маркус с сержантом уже вышли на нужную улицу, где стояла патрульная машина с проблесковыми маячками, перекрывая въезд. Прямо за воротами сидел молодой коллега, крепко обхватив руками женщину. Вокруг царил полный хаос, из горящих обломков и асфальта поднимались новые клубы черного дыма. Ребенок слева от Маркуса, несомненно, погиб на месте: крошечное тельце лежало безжизненно, лицом в снег.

Сейчас пламя взметнулось из центра здания уже метров на сорок, жар едва не сбивал с ног. Ситроен Дьян[7] перевернуло вверх тормашками, обломки и детали машин были разбросаны по талой воде, быстро заливавшей большую часть территории, а несколько автомобилей, выставленных на продажу слева, сплющило, как на автомобильной свалке.

Дальше виднелся фургон, раздавленный обломками, из-под которого торчала пара обугленных ног — единственное свидетельство того, что в здании была живая душа.

Пожарным потребовалось несколько часов, чтобы взять пламя под контроль, но Маркус оставался на месте и следил за находками своих коллег и пожарных.

Еще до полуночи внутри здания обнаружили четыре тела, обгоревшие до такой степени, что определить их пол было практически невозможно. И хотя на головах всех четверых были очень похожие травмы, сразу установить, вызваны ли они мощным взрывом и последовавшим градом металлических предметов с полок мастерской, не удавалось.

Хотя версия несчастного случая выглядела наиболее вероятной, Маркус потратил следующие несколько дней на стандартную проверку возможных мотивов. Пришлось отмести все подозрения о страховом мошенничестве: вопреки всем правилам, у мастерской не было страховки, к тому же владелец погиб при взрыве, какой ему смысл устраивать поджог? Связи с бандами тоже казались маловероятными, поскольку никто из погибших, впоследствии опознанных как механики, ранее не был судим.

При поддержке убитой горем вдовы владельца Маркус изучил скудные записи, касавшиеся мастерской.

— Были ли у вашего мужа или семьи нерешенные проблемы с кем-либо? — спросил он. — Какие-нибудь крупные долги? Враги? Угрожали ли им конкуренты?

Жена каждый раз только качала головой. Она была в растерянности. Ее муж был отличным механиком, говорила она. Возможно, он не слишком любил бумажную работу, но кто из их ремесла ее любит?

Маркусу пришлось смириться с тем, что маленькое предприятие полностью соответствовало этой репутации: у них не было ни бухгалтера, ни счетовода. А всё, что могло бы сойти за переписку, клиентские записи или финансовые отчеты, сгорело дотла — если вообще когда-либо существовало.

Женщина знала, что работы предстоит непочатый край, когда придет время сдавать налоговую декларацию, но мастерская проработала всего несколько месяцев, так что, без сомнения, всё образуется.

Когда несколько недель спустя место происшествия расчистили, загадок меньше не стало. Среди всего прочего выделялся лишь один, казалось бы, незначительный факт, который, тем не менее, бдительный эксперт отметил в отчете. Маркус заметил его только сейчас, спустя много лет после того, как в последний раз пересматривал дело.

В отчете говорилось:

В нескольких метрах от въездных ворот, прямо у металлической ограды, находилась девятисантиметровая кучка соли.

И следовала краткая приписка, которая, вероятно, уже тогда должна была вызвать тревогу:

И это была поваренная соль, а не техническая.