— Значит, вы считаете, что готовы к выписке. На чем вы это основываете, Лисбет?

Она попыталась вложить немного тепла в свою улыбку. Как будто это когда-либо имело хоть какой-то эффект на такого, как он.

Смотрел ли этот мужчина на нее хоть раз? Он просто сидел и соскребывал сухую кожу с бровей, пока очки сползали с носа.

И кем он вообще был? Был ли он лечащим врачом? Замещал ли он другого врача? Еще одним ординатором? Она понятия не имела.

Она глубоко вздохнула и представила запах весны там, за окнами, где манила свобода.

За четырнадцать месяцев, что она провела в разных отделениях, Лисбет перевидала множество психиатров, копавшихся у нее в голове. Некоторые из них тратили уйму времени, задавая одни и те же вопросы снова и снова, другие же излучали изнеможение, стресс от переутомления и всей ответственности и просто хотели домой. Они были самых разных размеров и с калейдоскопическим спектром распространенных датских имен. Но в остальном они были удивительно однообразны.

Она посмотрела на бейдж на груди врача, на котором было написано «Торлейф Петерсен». Может быть, он был главным. Ей казалось, она уже где-то встречала это имя, но сейчас не могла вспомнить где.

Из тех, кто сидел рядом с ним за столом, она узнала только одного — палатную сестру. Двое других врачей могли быть взяты прямо с улицы. На них даже не было халатов.

— Да, я хочу выписаться, потому что сейчас чувствую себя прекрасно. Лечение сработало, и я готова вернуться к своей жизни и продолжить учебу в университете.

Врач снова просмотрел ее историю болезни и кивнул.

— Да, всё это было для вас весьма травматичным опытом, и мы все должны быть благодарны, что вы остались с нами. Но у вас всё еще иногда случаются неспровоцированные вспышки гнева, что говорит о том, что вы еще не оставили прошлое позади. Я уверен, вы знаете, что если мы согласимся вас выписать, вам придется продолжать принимать лекарства. Не могу сказать, как долго, но, по моему мнению, возможно, бесконечно долго.

Она кивнула. Если этот сморчок думал, что может ее напугать, то он был слишком глуп, чтобы работать на своей должности.

— Да, но это было давно.

— Что было давно? — Он поправил очки и пронзительно посмотрел на нее.

— Гнев. Я больше не злюсь. Я сказала вам, я чувствую себя прекрасно.

— В вашей карте сказано, что удар молнии едва не убил вас. Что ваш мозг и центральная нервная система получили сильное потрясение. Но я также понимаю, что неврологическое отделение считает, что, к счастью, у вас не будет хронических последствий. Но меня беспокоит то тяжелое соматическое и психическое воздействие, которое всё это на вас оказало.

Двое других врачей авторитетно закивали. Но она сомневалась, что они когда-либо действительно удосуживались нормально обсудить это с ней.

— Я вижу, вы считаете, что это была воля Бога, что вы выжили после удара молнии, в то время как другие погибли.

— Воля Бога, да. Кто еще мог за этим стоять?

Он нахмурился.

— Вы не верите в Бога? — спросила она.

Он пролистал ее историю болезни. Это само по себе было более чем достаточным ответом.

— Мне сказали, что в этом отделении у вас было несколько разговоров с Богом. Вы слышите голоса, Лисбет?

— Нет!

Он посмотрел на нее с выражением: «Вы уверены?»

— Вы не захотели рассказывать нам подробно, почему вы считаете, что ваши сокурсники заслужили наказания от Бога. Почему?

— Послушайте, я добровольно согласилась на госпитализацию, потому что мама меня убедила. Теперь она мертва, а я чувствую себя прекрасно, так что…

— Вы, кажется, не очень переживаете из-за смерти матери.

Она положила руки на колени и слегка наклонилась к нему.

— Она была неискренним человеком, так что нет. Наша любовь друг к другу никогда не была основана на чем-то глубоком или прочном.

Один из других врачей вмешался.

— Лисбет, был период, когда вы не говорили ни о чем, кроме справедливости, Божьего гнева и того, что Сатана сделал с нашей планетой. Это почти казалось вашей навязчивой идеей. Как вы к этому относитесь сейчас?

Она кивнула. Она перестала говорить об этих вещах вслух. Кто в этом гиблом месте вообще мог понять всю их глубину?

— Это прошло. Это было давно. Я сейчас чувствую себя прекрасно.

— Значит, вы говорите, что вы больше не подвержены своему сильному гневу по отношению к другим людям?

Она позволила себе тихонько усмехнуться.

— Абсолютно. Ни в коем случае.

Теперь все трое торжественно закивали. Но, к ее раздражению, они всё еще выглядели профессионально скептичными.

— Есть кое-что еще, что я хотел бы обсудить, Лисбет, — сказал третий врач. — В дополнение ко всему прочему, я должен напомнить вам о мании величия, которая, кажется, сильно повлияла на ваши мысли о будущем. Вы часто говорили, что у вас есть амбиции достичь вершин. Что вы намерены быть влиятельным человеком и накопить огромное состояние. Я считаю, что каждому можно мечтать о большом и иметь большие амбиции на будущее, но я думаю, здесь вы немного сбились с пути. Как вы думаете, ваши мечты стали более реалистичными сейчас, Лисбет? Потому что если нет, то жизнь по ту сторону этих стен станет для вас разочаровывающей и токсичной в невообразимой степени.

Она выдавила еще одну улыбку. Эти не более чем посредственные люди судили о ней, исходя из своей собственной маленькой, посредственной так называемой нормальности. Они никогда не зайдут дальше того места, где находятся сейчас. И они, кажется, даже довольны и горды этим. Врачи-специалисты, семьянины, с девяти до четырех, день за днем. Они не стояли на пороге каких-либо революционных мыслей. Никаких новаторских идей. А когда выйдут на пенсию, осядут в своей скучной жизни и будут удивляться, почему не достигли большего.

— Нет, у меня больше нет таких амбиций, — солгала она. — Я вернусь к учебе по химии. Вы знакомы с моими оценками и говорили с моими преподавателями, так что знаете, что это мое призвание и что я буду хороша в этом.

Теперь настала очередь палатной сестры.

— Я здесь только для того, чтобы дать представление о том, как я воспринимаю вас в повседневной жизни, Лисбет. Думаю, вы хорошо себя показали здесь. И некоторые из ваших сокурсников по отделению будут очень опечалены, когда вас выпишут. Но реальность такова, что далеко не все испытали на себе вашу лучшую сторону, и вы это прекрасно знаете. На самом деле я думаю, что вы были чрезвычайно жестоки с некоторыми людьми. Если вернуться к тому времени, когда вас только поступили, у нас были очень хаотичные ситуации из-за вас. Я уверена, вы знаете, что я думаю об одном конкретном инциденте.

Она кивнула. Конечно, они должны были поднять это сейчас.

— Ну, это было давно. Больше года назад, верно? Мне всё еще жаль. Я никогда не намеревалась заходить так далеко в ссоре с той женщиной.

— Она покончила с собой, Лисбет. Самоубийство, которое повлияло на всё отделение в течение нескольких месяцев. Некоторые другие пациенты стали бояться вас, поэтому нам пришлось вас переводить.

— Я знаю, что это было ужасно, Карен. Но мне потребовалось больше нескольких месяцев здесь, чтобы понять, как сильно слова могут повлиять на других душевнобольных. Я усвоила урок, и я искренне сожалею о том, как всё обернулось.

Она кивнула, не сводя глаз с пола, вспоминая торжество, которое испытала, заставив ту душевнобольную женщину несколько раз вонзить себе в сердце вязальную спицу. Одним отвратительным человеком в мире стало меньше, который не сделал ничего полезного и никогда бы не сделал. Нечистая сердцем, нечистая речью, нечистая мыслями. Нет причин проливать по ней слезы.

— Я рада это слышать, Лисбет. Я верю вам, — сказала сестра, обменявшись взглядами с врачами.

Затем первый врач, который всё еще почесывал бровь, заговорил снова.

— Да, как вы знаете, мы не можем держать вас здесь против вашей воли. Но, по моему мнению, вы не готовы выйти и столкнуться с реальностью. — Он пододвинул к ней лист бумаги. — Тем не менее, вы можете подписать здесь и выписаться по собственному желанию. Мы снабдим вас лекарствами на следующие четыре недели и впоследствии выпишем рецепт.

Она кивнула.

— Две таблетки утром и две вечером. Спасибо. Я знаю распорядок.

***

Щелчок двери отделения, закрывшейся за ее спиной, звучал совершенно иначе, чем когда ей разрешали временно выходить или она была на плановом визите с матерью. Это было почти так, будто вакуум позади нее высасывал все предыдущие месяцы в отделении из ее жизни. Как будто сам щелчок был живительным.

Чемодан был легким, и она легко катила его за собой. Большую часть одежды она оставила в шкафу в своей комнате. Ничто из того, что она носила в этом учреждении, не должно было вызывать воспоминаний о ее пребывании там. Она уже оставила это позади.

Теперь она была сильной, готовой к следующему и самому важному этапу своей жизни.

Когда она вышла на проспект с шумящими деревьями, она сунула руку в сумку, достала маленький пластиковый пакетик и подняла его перед глазами. Четыре раза по семь сине-белых таблеток, предназначенных для того, чтобы успокаивать ее, подавлять инициативу, сглаживать неуместные перепады настроения и притуплять сбивающие с толку, разрушительные мысли и воспоминания.

Она рассмеялась, открыла пакет и выбросила их на землю одну за другой, оставляя след, как Гензель и Гретель, чтобы отмечать путь, откуда она пришла и куда никогда не рискнет вернуться.

— Нет! — громко крикнула она, заставив пару сгорбленных пациентов, бесцельно дышавших свежим воздухом, обернуться к ней.

Никогда, никогда, никогда больше другой человек не сможет манипулировать тем, кем и чем она была и что она отстаивала.

Она позаботится об этом, если это будет последним, что она сделает.