Зина поправила шаль на плечах, прошлась вдоль берега, остановилась, устремив взор вдоль реки, по этой извилистой блестящей дорожке, туда, откуда пришел катер. Она искала защиту у прошлого, она тщетно силилась вспомнить сон, приснившийся ей сегодня днем. Сон был о чем-то светлом, не зря же она проснулась в хорошем настроении. Но в деталях, в подробностях он никак не приходил, как бы она ни силилась. Думалось о чисто женском счастье. Почему-то оно уже не мыслилось без Аули; и Зинаида вдруг физически почувствовала тепло мужской ладони на плече. Она оглянулась, но никого рядом не было. «Папкины ладошки», — мелькнуло в воспаленном мозгу. Вдруг в ней зарождалось сомнение, верно ли она поступила, сорвавшись с места и, очертя голову, ринувшись в этот, как ей казалось, омут. Все, что с ней сейчас происходило, выходило за пределы ее понимания, за пределы здравого рассудка. Так она думала, стоя на берегу неизвестной речки, в ожидании встречи с неизвестным пока мужчиной.

Внезапно всплыло в памяти то страшное время. Почему именно сейчас так явственно в подробнейших мелочах вспомнилось то жуткое состояние, когда, присыпанная песком, боясь пошевельнуться, она ощутила себя вдруг спеленатым ребенком? Разве забыть ей прилипший к щеке соленый от слез песок и оттого теплый, как отцовская рука? А вот погребение отца выпало из памяти… Вдруг она вспомнила, что не хоронила отца — «не положено». «Не положено» было и проститься, но добрые люди помогли. Почему-то вновь вспомнились папкины ладошки. Не его ли ладошка недавно коснулась ее плеча?

Стоит ли удивляться тому смирению сотен и тысяч обездоленных людей, невинно осужденных, безропотно влачивших свое безрадостное и беспросветное существование, не имевшее благополучного конца. Но начало у каждого было свое, всегда неожиданно появившееся, как битое стекло в еде. И все же ее удивляло, как люди быстро приспособились к болям, стонам, витающему вокруг запаху тяжелого потного духа и унизительному окрику вертухая; к сжавшемуся личному пространству до размера койки у стены барака; до табурета за большим, грубо тесанным столом в столовой; до словно прибитой к рукам тяжелой тачки с песком…

Зина стояла спиной к катеру, к своим друзьям и, как ей показалось, к своему прошлому. Белая шаль мягко облегала плечи, от нее исходило приятное тепло. «Аули», — пронеслось в голове.

Тихо подошла Настя, прикоснулась к плечу подруги.

— Мыртя уже уехал? — спросила Зина у подошедшей Насти.

— Очнулась, — резко сказала Настя вместо ответа. — Я уже хотела водой тебя окатить. С полчаса, как уехал Мыртя. Пойдем чайку испьем, — она обняла подругу, направив ее к трапу.

— Что бы я без тебя делала? — Зина благодарно улыбнулась, привычно ступая вверх по ступенькам-ребрам на узком деревянном трапе.

— Тебе сюда чай принести?

— Да. Отсюда хорошо видно, — Зина оперлась на металлическое бортовое ограждение локтями.

— Возьми бинокль, — Володя, поправлявший швартовый канат, снял с шеи потертый кожаный ремешок, на котором висел капитанский бинокль. Он показал, как пользоваться прибором.

— Спасибо, но я никогда не пользовалась биноклем, — Зина приставила его к глазам.

Чумы значительно приблизились, но за бугром не видно было того, что происходит на земле. Да и можно ли было надеяться на то, чтобы разглядеть какие-то детали на таком большом расстоянии, если даже смотреть в бинокль?

— Вот и чай, — как можно веселее произнесла Настя.

Она подала кружку Зине.

«Все, все, все, — думала Зина, отпивая мелкими глотками горячий чай, — назад хода нет… Уже ничего изменить невозможно».

— Мосты сожжены, назад пешки не ходят, — промолвила она, опустив глаза.

— Больше оптимизма, дорогая! Зато пешка, устремленная только вперед, в конце концов превращается в ферзя, в королеву то есть, — Настя обняла подругу.

Если бы знала Настя, какая гигантская волна внутреннего протеста возникала в душе ее подруги, если бы могла она разделить эту тяжесть. Зинаида, вглядываясь вдаль, удерживала в ладонях остывающий чай. В голову пришла мысль — убежать, спрятаться, затаиться. Ее нервы были настолько оголены, что обрели способность предощущать, предчувствовать, а то и предвидеть. Предвидение рисовалось ей вполне благоприятным, но она боялась его встревожить, вспугнуть, она боялась его даже встретить.

Но более всего она боялась встретить холодное равнодушие или, не дай Бог, насмешливый взгляд, ироническую ухмылку, вызванную неверным истолкованием ее поступков… Ее тревожила неопределенность.

— Зина, Зина! — воскликнула Настя, вытягивая руку вперед. — Смотри!

Тут и Зинаида увидела, как из-за бугра появилась оленья упряжка.

— Сколько оленей? — спросила Зинаида, приставляя бинокль к глазам, но никак не могла поймать упряжку в объектив.

— Два. По-моему — два.

Подошел Володя, взял из рук Зины бинокль.

— Три… нет — четыре, — произнес он.

Палуба под ногами Зинаиды качнулась, в глазах потемнело, и она присела на металлический выступ, уронила голову на колени и зарыдала.

— Что с тобой? — испугалась Настя.

— Это едет Аули! — она посмотрела в лицо подруги, улыбнулась, а слезы заливали лицо.

Еще никогда Настя не видела свою подругу такой.

— Это Аули, Аули, Аули! Он едет за мной! — почти кричала она в истерике.

Настя принялась обнимать ее, вытирать слезы.

Когда подкатила нарта, Зинаида стояла у края трапа на катере. Плечи ее покрывала белая кружевная шаль, распущенные каштановые волнистые волосы чуть колыхал слабый ветерок, ее голубые глаза отражали всю синь надвигающегося вечера.

— Я Аули! — крикнул мужчина, резво спрыгнувший с нарты. — Я приехал за тобой, за моей женщиной. Зинаида! Не отвергни меня, — он поднял руки вверх, готовый помочь женщине сойти с трапа.

Она ступила на ступеньку, потом на другую; но, пошатнувшись, сделала несколько торопливых шажков и, наверное, свалилась бы с высоты, если бы не подхватил Аули. Она упала прямо в его руки.

— Ты спустилась ко мне с небес, — произнес он, крепко держа ее на руках, словно маленькую девочку, — ты подарена мне судьбой, — продолжил он, поставив ее на землю.

— Ну здравствуй, Аули, — сказала она спокойно, глядя ему в глаза.

— Здравствуй, моя богиня, — он приобнял ее за плечи нежно, боясь излишней напористостью вызвать немилость своей богини, будто не держал ее сейчас в объятиях, — я хочу увезти тебя в мой дом, — сказал он.

«В чум», — мысленно поправила она его, но вслух произнесла:

— Я тоже хочу познакомиться с твоим домом, — и она грациозно уселась на нарту сбоку, на мягкую оленью шкуру, куда указал рукой Аули.

Аули привычно взвалился в нарту, прислонившись боком к Зинаиде. Коротко прикрикнув на оленей, тронул вожака хореем. Нарта рванула с места и понесла их в тундру.

Настя, протянув руки, лишь успела округлить от удивления глаза и выдохнула:

— Куда же ты? А я?

Она хотела сопроводить свою подругу прямо в стойбище, но все пошло немного не так, как она себе представляла. Мыртя, прибывший следом из стойбища на уже пустой от почтового груза нарте, подошел к ней.

— Где ее сумка? — спросил коротко.

— Вот, — и Настя передала ему приготовленную Зиной сумку. — Она больше ничего не привезла, — будто в оправдание своей подруги, сказала Настя.

— У них с Аули будет все необходимое. Он позаботится о твоей подруге. Аули — настоящий мужчина, — сказал спокойно Мыртя, укладывая сумку на свою нарту.

Его олени спокойно развернули нарту на месте и неторопливо утянули ее в густеющую синеву вечера.

Настя, ощутив на своем плече руку мужа, спросила его, будто ища защиты для подруги:

— Тебе не кажется все это странным? Мне тревожно за подругу.

— Не беспокойся, я знаю Аули — он мужик надежный. Ты видела, как он на нее смотрел? Он назвал ее богиней.

— А ты меня богиней не называешь, — игриво улыбаясь, чувственно произнесла Настя.

— Ты моя богиня на века, но нельзя повторять это слово часто: затрется слово, и богиня исчезнет, — ответил на это капитан и обнял жену, и стояли они долго на палубе, прижавшись друг к другу, пока не сгустилась ночь.

Мыртя тихо плыл в вечерних сумерках. Нарта мягко скользила по ягелю, рождая тихое шуршание. Олени, пофыркивая от надоедливой мошки, шли не спеша, пребывая, видимо, в такой же задумчивости, как и их хозяин.

Хитрый лис Тэранго. Он знал, что письмо в чум Аули принесет Мыртя, и что читать его Аули будет при нем, и что обязательно Аули попросит совета, и, конечно, этот хитрый лис знал, что мнение Мырти много значит для Аули.

Мырте вдруг показалось, что Аули уже давно ждал какого-то известия от Тэранго. Не зря же он так много о нем расспрашивал. «Три оленьи шкуры постелил на свою нарту, — думал дальше Мыртя, — чтобы мягче было сидеть Зинаиде».

Мыртя сначала решил не раскрывать того, что Зина здесь, рядом, на катере. На вопрос Аули, где она находится, он ответил, что в Тазовском у подруги, и сказал, что Зинаида боится, вдруг он отвергнет ее, тогда она уедет обратно.

— Я вернусь в Тазовский через два дня. Так что передать ей? — спросил Мыртя, хитровато прищурившись.

— Я поеду с тобой! Я хочу привезти ее в свой дом немедленно.

— Но ты ее не знаешь, вдруг не тронет она твое сердце, только потревожишь душу женщины.

— Она уже живет в моем сердце. Я верю Тэранго, он хорошо разбирается в людях.

И тогда Мыртя признался, что Зинаида на катере.

Мыртя еще никогда не видел рассудительного Аули в таком состоянии возбуждения. Он, всегда спокойный и даже немного медлительный, обратился в безумного мальчишку: вмиг забежал в чум, через мгновение уже мчался на оленях навстречу своей судьбе. На вопросы матери и сестры лишь отмахивался:

— Потом, потом…

Когда Мыртя вернулся в стойбище, нарта Аули стояла рядом с чумом уже без оленей. Мыртя зашел в чум Аули.

Аули стоял на коленях, вознеся руки к небу, и громко возвещал:

— О, боги!!! Это вы мне послали эту женщину! Я хочу быть твоим мужем! Ты не отвергнешь меня?

Она тоже встала на колени рядом с ним.

— Я хочу быть твоей женой. А ты не отвергнешь меня? — спросила она тихо, с нотками смирения в голосе.

— Как можно отвергнуть такую женщину! Ты моя богиня! — он взглянул в ясные очи своей возлюбленной и со страхом в глазах спросил: — А тебя не испугает наша кочевая жизнь? Ты назовешь своим домом мой чум? — спросил он с ноткой тревоги.

— Мне ничего не страшно рядом с тобой, мой Аули. А твой чум — это мой дом.

Она положила свои руки на плечи Аули, а он устремил взор в отверстие в чуме и увидел там полную луну. Это знак, это знак свыше! Его выбор одобрен добрыми духами земли и неба. Из его гортани вырвался грудной низкий звук, похожий на стон, похожий на рык, похожий на зов. Но Зинаиду не испугал этот гортанный звук, не поверг ее в ужас, как могло бы статься при других обстоятельствах, и она еще больше приблизилась к Аули.

— Я увидел в отверстии луну, это знак богов!

Зинаида тоже хотела взглянуть на луну сквозь отверстие, и она подняла глаза, пытаясь посмотреть туда, но Аули вдруг поступил так, что немало напугал ее, — просто бросился на нее, закрывая ей глаза.

— Тебе нельзя смотреть. Женщинам нельзя смотреть через отверстие чума на луну.

— Почему? — с недоумением и испугом спросила Зинаида.

— Потом тебе объяснят наши женщины. Ты еще многое узнаешь… За долгую жизнь мы многое узнаем: ты о наших обычаях, а я о твоих. Мы ведь долго собираемся жить вместе? — спросил Аули, освободив глаза Зинаиды от своих ладоней-лопат.

— Я хочу жить с тобой вечно. Я никогда не буду смотреть на луну через отверстие чума, — сказала она, смиренно опустив глаза.

Зинаида оглядела чум вокруг, медленно переводя взгляд от очага к дающим свет керосиновым лампам. «Как в детстве», — подумала она, вспомнив, как читала книжки, готовила уроки при свете керосиновой лампы. Электрический свет появился позже. «Это судьба», — прошептала она. Дальше ее взор скользнул по спокойным лицам мамы и сестры Аули, переместился на одиноко стоящего у входа Мыртю. Лицо Мырти тоже выражало спокойствие, что придавало ей уверенности.

Какое-то липкое чувство вины за свое лагерное прошлое вдруг снова возникло, и, как бывало в таких случаях, — пересохло в горле.

Зинаида старалась не давать этим отягощенным болезненными воспоминаниями мыслям волю, чтобы они не унесли ее так далеко и глубоко, что это бессознательное чувство вины начало бы давить ее тяжким грузом, заслоняя своей чернотой белый свет. Она страшилась такого состояния, когда темнело в глазах, немело лицо; становилось так дурно, что подкатывал к горлу тошнотворный ком. Язык становился сухим и шершавым, теряя способность воспроизводить членораздельную речь. И сейчас ей показалось, что качнулись лампы, что свет стал тускнеть. В глазах Зинаиды потемнело, подкатил к горлу противный ком, перекрывая дыхание. Она вскочила на ноги.

— Нет, нет, нет! — вырвалось невольно.

Аули в испуге обнял Зинаиду, вскочив следом за ней.

— Что с тобой? Ты отказываешься от меня? — он со страхом пристально посмотрел в ее покрытые влажным блеском глаза.

— Что ты, милый Аули. Я пытаюсь избавиться от своего ненавистного прошлого. И мне показалось, что сейчас мне это удалось. Я будто очистилась, я чувствую себя ангелом.

— Ты и есть мой ангел отныне, — Аули укрыл ее своими огромными руками, его широкая могучая спина, косматая голова поглотили показавшуюся вдруг маленькой Зинаиду.

— Они нашли друг друга, — многозначительно сказал Мыртя, оглядывая присутствующих, — нам не место там, где зарождается любовь… Выходите, выходите, — начал подталкивать он оторопевших родственников Аули. — Оставим их одних. Им есть о чем поговорить без посторонних ушей.

Все вышли. Уже сгустилась августовская ночь, высыпали ярким бисером звезды. Природа замерла, будто ждала перемен, и лишь редкие вспышки летящих в бездну звезд чертили темное небо.

Аули и Зинаида остались одни.

— Я тебя очень долго ждал, — Аули смотрел в глаза Зинаиды, приглаживая ладонями волнистые волосы.

— Я долго тебя искала, — ответила она шепотом, ощутив тепло от его ладоней.

И они слились в долгом сладостном поцелуе. Ноги Зинаиды словно подкосились, потеряв опору, она просто повисла в руках могучего Аули. Он осторожно положил ее на постель сразу за очагом — место, считавшееся священным.

«Где я? Что со мной происходит? Почему я без одежды, почему этот могучий мужчина тоже без одежды?» — Зинаида огляделась вокруг.

Над ней висел словно кем-то вырезанный круг уже темного неба с проявившимися звездами.

— А на звезды можно смотреть через отверстие чума? — спросила она тихо.

— Можно, конечно, можно, — с придыханием ответил Аули. — Звезды — это глаза ангелов по-вашему, а по-нашему — это глаза добрых духов небесных. Это они послали мне мою женщину-богиню, — шептал Аули, переходя с русского языка на ненецкий.

Ей показалось, что голос его задрожал. Его огромная косматая голова перекрыла кусочек неба, он наклонился к ней. Ее глаза сами закрылись, и она ощутила мягкие губы любимого, прикоснувшиеся к ее губам, потом к шее, плечам. Она вдруг представила себя и Аули разными половинками чего-то одного целого, которые долго искали друг друга. И теперь этим половинкам суждено соединиться, срастись, чтобы уже никогда не теряться. Она слышала шепот у самого уха.

— Ты возродила сияние дня, ты воскресила солнце в моем сердце, — слова были непонятны, Аули шептал на своем ненецком языке.

Но нужен ли перевод, если она понимала его сердцем.

— Ты снял тоску с моего сердца, ты вселил в меня силу и радость, — вторила ему Зинаида.

От произнесенных отдельных слов, полуфраз, несмотря на непонятность, расходилось тепло внутри, они отзывались нарождающейся радостью.

Его теплые губы прикоснулись к тому месту, где сердце трепетало куропаткой, откуда возрождалось благостное щемленье. Ей померещился большой ребенок, припавший к груди. Ей показалось, что Аули коснулся ее сердца — такая волна безудержного желания прошла по всему телу; и она позволила ему слиться с ней в одно целое. Небесный круг становился все больше и шире, пространства чума уже было мало. Их окружили звезды: они были везде — и снизу, и сверху, и с разных сторон. Они, всегда неподвижные и холодные, сейчас пришли в движение: то волнами рассыпаясь вокруг, то вдруг собираясь, как ей казалось, в самом сердце, вызывали волны тепла, волны радости, волны счастья.

Как давно не видела она себя в снах летающей, парящей над землей. Это ощущение детства и легкой беспечности вернулось вместе с тихой радостью. Так же, как в детстве, ей приснилось, будто она легко парит высоко над землей, над зеленым лугом, над лесом, а рядом бежит, не касаясь земли, Аули, держа ее за руку. Вот он спускается на зеленый луг, залитый золотым солнечным светом, он осторожно ступает по зеленому ковру, боясь упустить ее руку. Ей вдруг пригрезилось, что рядом с ними летит еще кто-то совершенно невидимый, но она ощутила его прикосновением, ощутила его телесное тепло. Вдруг Аули снова оторвался от земли, обнял ее крепко-крепко, и они снова слились воедино, купаясь в лучах восходящего солнца.