Бабёнки с их бездорожьем начинают мне нравиться. Будь вокруг ровное полотно асфальта, всё могло закончиться фатально.

Миша крикнул. Дёргаюсь в сторону с Царевной на руках, но у Снежки разгон, как у бешеной собаки, неконтролируемый и непредсказуемый.

Но…

На её пути встаёт колонка, она её крылом сносит. Дальше кучка камней, выложенных в желобок для стока воды. И на финалочку ямка. Личинка теряет управление, путаясь в виражах. Тачку мотает по дороге, а колёса выкручивает из колеи в колею, пока не выносит на ровный участок, а там, на автомате тащит к забору.

Ммм. Не завидую ей.

Въехать на кабриолете в кучу навоза под навесом. Привезёт домой гостинцы, полный салон отборного дерьма, а ещё смачные пиздюли, я их ей битком в карманы натолкаю, но сперва Ясеньку успокою.

У неё от ужаса глаза с минуту не моргают. Вжалась в меня что есть сил и повисла на шее кулёчком.

— Мась, отмирай, — спокойно ей в лоб, прижатый к моим губам, проговариваю.

— Господи-боже, Натан, как ты с такой дурой вообще мог встречаться, — тарахтит испуганно.

— Сам дураком был, а тебя встретил и поумнел, — признавать свои косяки, ащее не стрёмно. Если по факту так и есть. Встретил свою истинную и стал реальным, блядь, пацаном.

Знаю чего хочу. Знаю, что мне делать. Очень заебато чувствовать в себе стержень.

Сохну на отходняке, так — то наша с Царевной любовь чуть не стала трагедией, когда, сука, и умерли они в один день или кто-то кого-то из комы дожидается, а потом бац, второй сезон. Из комы — то вышел, но у тебя амнезия ещё на сто серий. Я не Луис Альберто. Царевна моя не Гваделупа Суарес, поэтому нам и так хорошо.

Впечатляет и очень красиво в проекции, но лет через сто и желательно от деменции пострадать, когда забыл суп посолить и уберег себя от злоупотребления. У нас там дети, внуки, правнуки. В целом до хуя чего не реализовано. Дом я не построил, дерево не посадил. Ясенькой сполна не насладился.

Пиздец!

Серьёзно, жить хочу как никогда.

Спускаю Ясю на землю. Немного ахуевший, но, кажется, счастливый. Пока не соображу, внутри меня прежний фундамент крошится, а на его месте что-то новое воссоздаётся. Гораздо объёмнее. С грохотом взмывает в высоту из-под обломков.

— Давай, поженимся, — не разглядев предпосылок, что рановато и не вовремя, соскальзывает-таки мысль с языка.

— Натан. ты. переволновался, что ли? — Ясенька сосредотачивает на мне говорящий взгляд, лоб и щёки трогает, накидывая намёк, что я перегрелся.

Нет!

Я ж не шучу. В голове, как в навигаторе строится маршрут — вести Царевну за руку к статусу брачующиеся и всё к тому приложенное.

Согласны ли вы?

Я — Да.

Яське надо подумать. Она у меня малость тяжёленькая на подъём, пока раскачается тудым-сюдым, как раз к подписи на свидетельстве о браке созреет.

— Наводку дал, решай, пока я Снежке мозги на место вправлю, — улыбаюсь от уха до уха, проверяю Зайца на предмет равновесия.

Отстранюсь, а её на фоне пережитых нервов сознание подведёт. Держу за плечи с минуту. Яська стоит, предвестников обморока не наблюдаю. Обалдела, конечно, от предложения, но скоро её отпустит.

— Натан, ты же. ты же несерьёзно

— Стой здесь и думай, — завладеваю её ртом, тем самым избавляю от возмущений.

Они нам нах не нужны. Натан решил — Натан добьётся, а Ясенька растерянно моргает.

Отхожу к Михе, стоящему поодаль от тачки личинки, засыпанной доверху пахучим говнецом. Сама она, причитая, отряхивается, но выйти ей, повалившийся и придавивший водительскую дверцу, забор мешает.

— Натан, помоги. вонь. я… моя машина. Натаан, — белугой подвывает.

Кулаки сжимаю, и зубы в крошку стираю. Выматерить Снежку чересчур мягкий способ наказания. Всечь по-хорошему, но она тёлка, а тёлок бить — это днище, по всем параметрам.

— Да как же!..Да что это! Укурилась, что ли, куропатка малахольная, — разъярённый хозяин навоза выбегает, чтобы устроить разнос, взбучку и тёмную, — Да я тебя своими руками заставлю забор мне чинить. Я его только покрасил. У меня за ночь весь двор разворуют, когда ставить — то прикажешь, у меня там утки на продажу запарены. Кто их щипать и потрошить станет, пока я с забором буду возиться? — это всё он на ходу гневно строчит, не прерываясь на вдох.

— Эй, мужик, так ты её посади, пусть щипает, а сам забором займись. По машине ж видно, деваха не из бедных, она материально всё компенсирует и морально, — не заинтересованно бросаю.

Снежка до мокрой тряпки хер дотронется, а тут умерщвлённая, насильственным способом, птица. Мысленно перекрестившись, думаю, что я бы вздёрнулся, один раз глянув на такое. А Снежка…

Ей кранты.

— Натан, ты… Натан, помогии, — личинка пучит глаза. Трясёт неподвижную дверь, а каратель в камуфляжных трико и резиновых шлёпанцах надвигается ближе.

Вот и славненько, мне даже не пришлось мараться.

— Мишаа. Миш. пожалуйста, — переключается на Широкова, с безразличием рассматривающего окрестности.

— Ты что-нибудь слышишь? — спрашиваю, когда он поворачивает шею в мою сторону.

— Я — нет. А ты? — кривит лыбу.

— И я нет.

Синхронно разворачиваемся, а Ясенька моя в дом упылила не дождавшись.

А вот теперь самое время на пятки нассать от испуга. Я её не подготовить, ни предупредить, не успел.

Сууккааа!!!

Походу грядёт развод, делёжка имущества и нанесение тяжких телесных.

Цензурных слов не находится. В скором беге такое количество мата про себя извергаю и ахуеваю, там на приличный словарь наберётся.

На крылечке вынужден поднапрячься.

Яблантий. Ябать.

Яяя… не представляю, что сейчас будет. И, как назло, словарный запас, на пресловутой «Я» у меня иссяк.

— Яська, — выпихиваю загодя, едва узрев её с невменяемым выражением на пороге, — С мамой всё хорошо. Её Васильич в клинику проводил на обследование. Не пугайся. Я со всеми договорился, всё лечение оплатил. Её утром забрали. Врач осмотрел, сказал, что состояние стабильное и вообще, она получала отличный уход. Мышцы там не атрофированы, пролежней нет, тургор на коже приемлемый.

— Как ты мог. как мог. ты предатель, — лепечет Царевна, размазывая слёзы по щекам, — Возвращай моё сердце, ты его не заслуживаешь, — обиды в голосе немерено.

Уж лучше б она палкой мне череп проломила, чем такое требовать.

— Ага, твою мать, как я его отдам. Я его со своим положил, как я теперь пойму где твоё, а где моё.

— Моё красивое, а твоё чёрствое, как засохшая корка хлеба. Отдай, сказала!

— Да, щас. Так это не делается. И схерали оно у меня засохшее? Умей признать, что не рассмотрела, как следует, — бессильно сотрясаю руками воздух.

— А так делается. так, я тебя спрашиваю, делается? Было б что рассматривать. А знаешь, что? Я его не увидела, потому что сердца у тебя нет, как и мозгов. Ты, Натан, всего лишь ходячий член, — шипит Заяц и её трясёт физически.

Обнял бы, чтобы унять её дрожь, но самого люто подколачивает.

— Слава богу, хоть член заметила, — хриплю сжато.

— Конечно, ты его, где надо и не надо, тычешь. Дай мне адрес, я к маме поеду, а тебя видеть не хочу и слышать. Животное! — отворачивается, замыкая дверь в доме на ключ.

— Сам отвезу. Ведьма! — едва дышу от негодования.

— Ты глухой?

— Угу, и тупой, но завидный членоносец.

— Во-во! Не ходи за мной! — огибает меня и ускоряет шаг, оставляя болтаться на хвосте. То есть, тоскливо шарить глазами по, завлекательно подпрыгивающей жопке. Она у неё небольшая, но в фокусе мощно держит.

— А я не за тобой. Я к машине иду, — сую руки в карман. Они, сука, тянутся туда, куда нам взыгравшая гордость не позволяет тянуться.

Может, ради приличия, Царевна за мной побегает, когда я ей в ласке откажу. Но там же ещё сиси, против них я бессилен. Поманят, на том и скончается гордый припадок.

Вздыхаю, обозвав себя самым грязным словом — подкаблучник и злюсь. Этому не бывать. Надо ей показать, кто в доме главный.

Да, ладно! Хер с ним. Завёлся из ничего.

Яська оглядывается, зыркает, закрутив губки в строгий бант, а я гордым орлом задираю кверху нос. Сердце ей моё не понравилось, да оно красивее и больше её, млять, будет. Колет и колотится, потому что в грудной клетке не помещается, рядом же ещё Яськино бурчит и локтями пихается, никак не успокоится, всё им что-то не так.

— Довези меня до города, я заплачу за бензин, и сколько скажешь. С этим животным в одной машине не поеду, — обращается к Михе, но таращится потухшими глазёнками на меня.

Киваю Широкову незаметно, мол, соглашайся. Мало ли чего Царевне в голову стукнет, если начнём, в две наглых хари, на неё давить.

Мишка щёлкает сигналку. Качнув головой, приглашает Яську садится. Она стремительно заскакивает внутрь, подозреваю, чтобы не дышать со мной одним воздухом.

Достаю свои ключи и не сговариваясь с Мишаней, одновременно перебрасываем брелки. Царевна хуй-то там распланировала, что я от неё так просто отлипну.

Прыгаю за руль, с ходу блокируя дверцы, чтобы она не додумалась выскочить.

— Ты чего? Русских слов не понимаешь. Между нами всё кончено! — выдаёт рывком. У меня мгновенно челюсть вниз планирует. Подбираю её с колен, клацая зубами.

Она просто расстроена. В пылу на меня агрессией травит.

Тише, Мерехов, тише! Не газуй!

— Ага, а нашего ребёнка одна будешь растить? — завожу мотор, одновременно с этим, выворачиваю припасённый козырь.

— Как. как. Какого ребёнка? — в полном замешательстве щебечет.

А мне — то что. Я на все случаи себе страховку оформил. Сиди молча и переваривай. Совсем не алё, по дороге цапаться.