— Яська, христом богом тебя заклинаю, не вздумай в прохвоста энтого влюбиться. Не нужна ты ему. Не нужна. Как соблазнит, так и бросит сразу же. С Захаром тебе надо сходиться, он уж извёлся весь, тебе легче будет, мы с дедом подмогнём, доколи живы будем. Останешься в деревне, дом до ума доведёте, — Баба Сима, не прерываясь об этом, твердит.

Я растираю таблетки для мамы в порошок, чтобы с водой развести и выпоить. Она тесто на блины размешивает, знала бы, для кого я их печь собираюсь, минимум перцу туда полную пачку бухнула.

— Ба, не лежит у меня к Захару душа, лучше одной, чем без любви в койку ложиться.

— Да как же без любви. Ты ж его как облупленного знаешь. С пяти годков, каждое лето, не разлей вода. А этот …думаешь, ему Людуся нужна, чтобы с вами возиться. Смотри, Яська, окажешься слабой на передок, ко мне за помощью не приходи, когда с пузом останешься одна-одинёшенька.

— Ба, — обтекаю потом с испуга. Мы с Натаном не предохранялись. Он, когда целует, обо всём на свете забываю. Забеременеть как раз и не хватало. Обмерев на месте, ругаю себя последними словами за безмозглое поведение. Аморальное я как-то переживу.

— Не обижайся, сгоряча ляпнула. Вижу я, для чего он вокруг тебя вертится, вот и опасаюсь, как бы у вас секаса не случилось, — кинув венчик в эмалированную кастрюльку, баба Сима недовольно на меня глядит.

Опускаю глаза в пол и не знаю, куда бы спрятаться, чтобы не догадалась она, что у нас всё было и невеста для Захара порченная уже. Он мне как брат, друг детства, но не более. Не появись Натан, я обдумала бы её слова. Помыкалась, помаялась и согласилась, не знаючи, как может искрить. Как тело плавится в желании. Кто даст гарантии, что не перетерпела бы и думала, что так у всех.

Запутал меня порочный бес в своих сетях, никого, кроме него, не хочу к себе подпускать. Его хочу рядом крепче держать. Больно мне думать, что Натан уедет, но чем дольше, тем ещё хуже, тяжелее будет расстаться. Права Баба Сима, ненадёжный он. Девушку свою бросил и не вспомнил, куда уж понятнее, что он за фрукт.

— Всё, ба. Разговор наш выеденного яйца не стоит. Натана я завтра выпровожу, а с Захаром ничего не склеится, даже не проси, — уперто, ей твержу.

— Ежели бог ума не дал, своего не добавишь. Смотри, Яська, такие парни, как Захар на дороге не валяются. Упустишь, будешь потом локти кусать, да поздно уже, — высказавшись напоследок, скидывает передник. Морщится и осуждающе качает головой.

Своим отказом попадаю в немилость. Баба Сима, не попрощавшись, торопится на выход. Она отходчивая, но мне совестно, что не могу переступить через себя. Ей бы в радость, сойдись мы с Захаром. А я… Не вижу в нём мужчину. Так и стоит перед глазами пятилетним по колено в луже, которые мы после дождя мерили, а потом гордились, на кого больше грязи прилипло.

С Натаном иначе. То бесит, то трепет неуёмный вызывает. А как ласкает и глядит с любовью, так вообще, подтаявшим суфле внутри растекаюсь.

Забыла я, что привыкать к нему нельзя. Всё чаще в мыслях возникает мой, мой, мой..

— Не помешаю, Ясь?

Захара я не ждала. Натан ждала, а потому пялюсь, на мнущегося у порога парня, огорошено.

— Привет. Мне маме лекарство надо дать. А ты чего хотел? — после разговора с баб Симой, чувствую себя неловко.

Захар выглядит странно напряжённым то засовывая руки в петли на поясе джинсов, то натирая ладони о бёдра. В кармане что-то квадратное топорщится, а он постоянно это задевает, вроде не решаясь достать.

— Делай дела, я на улице подожду. Я..поговорить хочу, — и голос у него совсем — совсем не расслабленный, а как в комок сжатый.

Странно это. Захар странный или я чересчур подозрительная.

Чтобы не портить маме настроение, изображаю беспечность. Я с ней утром сокровенным делилась. Улыбку заметила, и взгляд поменялся, словно она не грустит, а внимательно слушает про Натана какой он красивый, ласковый, дерзкий.

Все мысли о нём.

Отчего-то нервничаю, пока иду из маминой спальни на веранду. Заодно кружку с сахарницей прихватываю, чтобы на стол выставить. Время поджимает, а у меня ничего не готово.

— Ярослава, я люблю тебя уже давно. Выходи за меня! — обрушивает в мои уши признание Захар, едва я розовый тюль с лица сбрасываю.

Ещё и на колени падает к моим ногам, держа на вытянутой руке коробочку в белом атласе. В ней золотое колечко бабы Симы с огроменным рубином, ей его дочка на пятидесятилетие дарила.

Отвожу глаза, совсем не от смущения, а представив, как этот драгоценный болт на моём пальце окажется.

Захар совсем ку-ку!

— Захар, ну ты чего?! Я тебя не люблю, в том смысле, в каком ты предложение делаешь, — что-то пояснять не собираюсь. Всё и так понятно. Я за ним хоть в огонь, хоть в воду, но повода не давала на колени передо мной падать.

Я его лично с девушками знакомила, когда он подойти к понравившейся стеснялся.

— Я понимаю, понимаю, — бубнит себе под нос. Чёлку лохматит и на ноги подскакивает.

— Что понимаешь? — откровенно напрягает, когда он ко мне подкрадывается, сверкая возбуждёнными очами.

Есть у меня опыт, чтобы распознать, когда что-то нехорошее намечается. Завести руку с кружкой за спину, единственное, что успеваю, перед тем как он, набравшись наглости, к стенке меня прижимает и целоваться лезет.

По голове бью без сожалений. Может, мозги на место встанут и сообразит, какую ерунду наговорил, а натворил, так и не выразить моей обиды.

— Не люблю я тебя! Я Натана люблю, — вспыльчиво выкрикиваю вырванные из самого сердца слова. Не в сердцах и не от злости. Правда Натана люблю.

Осознаю это. Горячий поток изнутри обмывает. Какой бы смелой я ни была, но сила лупанувшего по мне чувства пугает.

Господи!

Захара от меня отрывают. Вверх лечу, подхваченная подмышки сильными, крепкими руками. Глаза в глаза смотрю Натану.

— Повтори! — импульсивно и взбудоражено требует, а я теряюсь.

Одно в голове вертится, что нельзя.

— Что повторить? — прибегаю к тактике нападения.

— Яська, повтори, что любишь. Я ради тебя горы сверну, — Натан мечется глазами по моему лицу. Выискивает и отчаянно ждёт. В первые секунды, кажется, что мне прилетает удар в солнечное сплетение.

Как не поддаться? Как не поверить?

Он искренне вглядывается и обещает искренне. Вскидываюсь. С жадностью гляжу и действительно не врёт.

А вот я говорю себе: очнись и мысленно даю затрещину.

— Свернёшь, но только на словах. Пусти уже! Не люблю, конечно. Сказала, чтобы второй дурак от меня отцепился, — ужом извиваюсь, но как-то выкарабкиваюсь из его объятий.

— Всего лишь? — переспрашивает.

Нет, не всего лишь. Я влюбилась в тебя до чёртиков!

— Да. Всего лишь, — внешне разочарованно выдвигаю, и, блин, это звучит неприглядно, якобы чего ты до меня докопался, исчезни.

Натан мрачнеет, на Захара бросает, абсолютно нечитаемый мною взгляд.

Божечки — кошечки я и впрямь готова разреветься и кинуться за ним.

Уходит же!

Уходит, ничего не сказав!

— Ясь, прости. Мне ба все уши выдолбила, что буду продолжать мяться, мне ни хера не светит. У нас ведь..

— Ничего у нас не будет, кроме дружбы, — перебиваю кающегося Захара, мокрыми глазами глядя в широкую спину, уходящего прочь, Натана.

Душно становится, словно мне весь кислород перекрыли. Забегаю в дом, хлопаю дверью и на крючок запираюсь, чтобы никого не видеть и не слышать.