В башке, в душе во мне во всём свербит одно: если говножуй не откинулся, то я ему собственноручно хребет на две части переломаю. Бензином оболью и подожгу.

Веки схлопываю на мгновение. Лоб двумя ладонями придавливаю, опасаясь, что череп треснет на четыре части по швам. Долбанувшей в виски кровякой мозги раздуло, того гляди надавит на кость и разорвёт изнутри.

Ахуеть! Твою мать! Ахуеть!

Ясенька не шее висит и хлюпает носом. Всё, сука, внутри переворачивается и оказывается не на своём месте, как подумаю, сколько она натерпелась.

За руки Царевну хватаю и перекидываю себе на колени, когда она сползает по мне. Меняемся положениями, оказываясь лицом к лицу. Яська бледная, а я горящей рожей чувствую, что красный от возгорания радиоактивной смеси внутри, как варёный рак. Конечностями, словно щупальцами зажимаю её руки, ноги, чтобы не сорвалась бежать до того, как выслушает, что я о её откровениях думаю.

Обо всём, твою мать!

Меня покорёжило. Покрутило, но в равновесие не вернуло. Болтает воздушным шариком на крыше небоскрёба тудым — сюдым. Баланса на хуй, в ближайшее время не предвидится.

Рот открываю и…

О чём говорить?

Вдруг встаёт поперёк горла под жирным таким вопросом. В таком ахере, что ослить — это наиболее вероятный исход моей пламенной речи.

Прижав Ясеньку одной рукой, второй принимаюсь стаскивать её длиннющую майку. Так-то она немного ниже булок и свободная, но поддаётся с трудом.

— Совсем рехнулся, я. не хочу. я… что ты за дурак, — пропищав, колотит меня в грудачину.

— Купаться пойдём, Заяц. Ты же хотела. Ну. блядь. сука! — мозг буксует, ясно излагать, что секс — это последнее о чём думаю, не получается, потому и матом расколачиваю воздух.

С эмоцией не справляюсь. Не владею. Я — оголённый натянутый нерв, по которому лупят барабанные палочки.

Подскакиваю на ноги, Ясеньку за собой поднимаю. Зачем-то волосы ей в косу заплетаю, попутно и попеременно дёргая до боли свои.

— Зря я тебе всё рассказала, у тебя же на уме кроме как потрахаться ничего нет. Пустой ты, Натан. Показушник. Позёр. Дурак, — Царевна, чуть не плача, выкрикивает мне в лицо.

— Я найду твоего отчима, если сдох, откапаю и спалю. Если живой, то калекой сделаю. Не знаю, Яська, что тебе сказать, утешать я не умею, потому что не приходилось. Всё, что к тебе чувствую, ни к кому не чувствовал, так понятно, — теряю все возможные фильтры и тоже на неё ору.

— Не ори на меня.

— И ты не ори, — ещё слово за слово и будет трагедия, а я не хочу бежать за Царевной вопить во всю глотку «Ты не так поняла и я не то хотел сказать» Делаю глубокий вдох, на выдохе глушу дребезжание в голосе, — Мась, прости, но это же пиздец… и вообще страшно представить, чтобы отец, пусть не родной, но блядь, на дочку свою лез, — едва договариваю, как изнутри передёргивает отвращением. Свирепостью раздуваюсь. Глаза кровью наливаются. Выплеснуть кипящее нутро некуда. Оторваться не на ком. Приходится усиленно зажимать в себе.

— Не говори это вслух, тошнит, — лепечет Царевна в замешательстве. Высвободив зажатые между нами кисти, обвивает поперёк корпуса, жмётся, словно мёрзнет, а я то единственное тепло, что может её согреть, — Ты когда пьяный на заправку приехал, мне… я ужасно боялась, что бандюки снова заявятся и… ты же Мерехов, ваша фамилия у многих на слуху. Дико и глупо, конечно, но я просто хотела защититься, даже не ради себя, ради мамы.

Качаю головой в знак согласия. Целую Яську в солёные губы от уголка к уголку. Деревенеет она, но я ж не с тем посылом действую.

— Ясь, — свищу голосом, как сквозняк, приоткрывший хрипучую дверь. Собственно, внутри себя, с сердца, амбарный замок срываю.

— Да, — отзывается вяленько и как не здесь обитает.

— Я люблю тебя, — свободно, легко, а главное, честно, в сверкающие омуты её глаз выговариваю.

— Натан, господи! Как у тебя всё просто. Люблю — куплю. Увезу — брошу по эсемес. Ты вообще, хоть о ком — то думаешь кроме себя?

— О тебе думаю не переставая.

— Это, по- твоему любовь? Мне с этим, что теперь делать? Я надеялась, ты испугаешься, не захочешь. Натан, хватит уже! По горло всего! Не до тебя мне! — трещит с надрывом.

Оказывается, я не такой тугодум, сразу догоняю, что момент на неё давить не совсем подходящий. И с упрёками кидаться, типа я к тебе с душей на распашку, а ты меня за помеху и дятла непонятливого держишь.

Скидываю с себя шмотьё и в трусах остаюсь.

— Купаться пойдёшь?

— И что? Ты мне ничего не ответишь? Не будешь убеждать вечной в любви, чтобы в постель затащить? — пальцами ставит кавычки на тех чувствах, в которых я признался.

Вот не спиздел же не грамма, но Ясенька мне не верит.

— Не буду убеждать. Трахаться …после...совсем меня за убогого держишь? — молчит в ответ. Заебись, однако, Строгая! Короче, первый опыт любовных терзаний у меня так себе. Гоню паршивенькое ощущение, что меня только что опрокинули и отослали куда подальше, — Захочешь услышать, что я сказал, услышишь, — добиваю на минималках в интонации.

Как — то неловко с открытым нутряком на ветру стоять. Самое уязвимое состояние, когда вспотел, разгорячился, а потом под кондиционер сунулся. Без всяких сомнений, заболеешь и начнёшь чахнуть. Вот такие у меня ассоциации каждый раз, когда Царевна от себя отталкивает и не подпускает ближе.

Разворачиваюсь и шагаю к речке.

— Натан, Натан. ты обиделся?

Останавливаюсь у кромки воды. По шуршанию за спиной слышно, что Яська снимает одежду. Надо, наверно, всё переварить, утрамбовать, а когда в черепе гремит и в груди полыхает, дельного ни хрена не сварганишь.

Царевна горячо дышит мне в плечо. Не зовёт больше и не прикасается.

— Цепляйся, большой белый кит покатает тебя на себе, — со смешком выбиваю.

Тёплые ладошки ползут мне на грудь. Сопящий носик под ухом размещается. Завожу руки назад и прихватываю за жопку ведьму — русалку и похитительницу сердечных мышц.

— Ты только меня в воду не роняй, — просит и доверчиво вжимается всем телом, скрестив на прессе лодыжки.

— Держись крепче и руки не отпускай, — захожу в шелестящий поток, Яська над ухом ойкает, айкает.

Холодненькая водичка лижет ляжки иголками и до дрожи, Царевну аккурат за мягкое место покусывает. Падаю на брюхо и гребу, подлаживаясь к невесомому грузу.

— Мы уже плывём?

— Ну да. Зажмурилась, что ли? — распечатав рот, хлебаю глоток, сглотнуть его внутрь успеваю. Горячку мало-мальски снимает. Яська копошится, скользит, устраиваясь удобнее. Расслабляется ощутимо, поместившись на мне, как на плавно дрейфующем плоту.

— Нет. Вода в глаза попала, — в голосе тоже не слышу тревоги.

Много у меня было разных девчонок. Блядь, мы с Михой не раз и не два одну тёлку пользовали. Понравилась внешне, вкусы у нас совпадают, хули не взять, если она не против.

Но попробуй сейчас у меня Яську отнять, самому себе признаюсь, даже близким ебало начищу, а на сдачу руки сломаю. Вроде же внутренним монологом чётко рассуждаю, а на каком блюде Царевне преподносить ни в зуб ногой.

Катаю её полчаса, как дельфин на спине, те тоже, дохрена понимают, а вслух только сонарный щебет издают, эмоционируют невнятно.

Как выходим, сразу за полотенцем в тачку сливаюсь. Вытираемся насухо. Царевна первая, потом я высушиваю шкуру выстиранной до скрипа махрой. Прихватил у Васильича, зная наперёд, что в воду после дневного зноя потянет.

Натягиваю штаны, не проронив ни слова. Вздыхаю тяжко. Обдумываю, по каким каналам можно пробить — жив её отчим — гондон или числится, как потеряшка. Дружбанов его пока взаперти подержим, управиться нужно предельно быстро. Со своими предками я разосрался, да и помощи от них никогда не было, кроме финансирования по потребностям. Касьяна подключу, его батя хоть и треплет, но не откажет. Молоток он, не то что Генрих — половинкин.

— Натан, ты обиделся?

Вытряхивая песок из носков, пропускаю моментик, что Ясенька уже минут пять не сводит с меня пристального взгляда.

— Нормас всё. Я не умею обижаться.

Глазами пересекаемся напрямую. Гром гремит, а через секунду молния режет небо на две части. Яська на инстинкте и испугавшись, летит мне в руки. Жмурится и тычется сухими губами в рот. Толкнув язык, обхожу все препятствия. Веду обратный отсчёт.

Три. Два. Один..

Её пальцы впиваются в загривок. Тихий стон и Царевна пылко отвечает на поцелуй.