— Спасибочки, — улыбаюсь скованной, но искренней улыбкой деду Егору.

Он хлопает меня по коленке. Глушит мотор на своей бодро бегающей ладушке, как он ласково называет Ладу — Калину. Тянется рукой на заднее сиденье и достает оттуда довольно объемный пакет. По аппетитному аромату, догадываюсь что там.

— Сима, тебе тут блинчиков передала, фаршированных куриной печенью. Котлетки опять же, куриные. Я малину сахаром пересыпал, и хлеба с маслицем положил. И меда еще гречишного немного, а то ты опять, поди, сухарик да корку с собой взяла, — хмурит шутливо густые брови, мол, признавайся.

— Зачем столько всего? — знаю, что они от всей души обо мне заботятся, но все же стесняюсь, никак не привыкнув, что посторонние люди могут просто так помогать и относиться, как к своей внучке. У меня ведь никого из родных нет поблизости. Впрочем, даже те что есть родственники не звонят и не спрашивают, как мы.

С бабой Симой, дедом Егором и Захаром, кажется жить и дышать легче. Хорошие они, переживаю, что вряд ли смогу отплатить им добром на добро. Пока что, кроме проблем и лишних хлопот от меня никакого толку.

— Ночь-то длинная, что еще делать, хомячь за обе щеки на здоровье. Я как домой приеду, воды тебе полный бак в летнем душе натаскаю. Хватит и на утро и на вечер ополоснуться, — ласково треплет меня за щеку мозолистой теплой ладонью.

— Да не труди ты спину. Утром в чайнике нагрею, а к вечеру баню протоплю, — пытаюсь остановить, но бесполезно. Дед Егор он, как говорит так всегда и делает.

— Ты за спину мою не переживай. Ты ж мне ее так отмассировала, вагон с зерном разгружу, и ниче ей не будет, — отзывается, почесывая седую бороду.

— Дед, ты так говоришь… смешно, правда, я же не квалифицированный массажист. Натерла барсучим жиром, да размяла немного. Было б за что хвалить, — жму плечами. Ничего, ведь, особенного.

— Ой, не скажи. Я сколько этих костоправов обошел ни один так не помог.

— Завтра еще помну, раз такое дело.

Заулыбавшись во весь рот, наверно впервые за целый день. Беру пакет и выхожу из машины. Надо же такому случиться, что именно в этот момент мимо проезжает, тот. кого я и в страшных снах видеть не желаю.

Мерехов, едва зыркнув в моем направлении, останавливает свой громадный драндулет поднебесной стоимости. Мельком глянув на салон и водительское место, сиюминутно обмираю, заново испытав все, что там случилось.

В его салоне и в его руках.

Не хотела я, чтобы так все далеко зашло. Хотела отвлечь и сбежать но, перестаралась и, при всей моей неприязни, попала под его влияние. Не должна была, но себе не могу объяснить, как так вышло. Этот Натан, словно нашел нужную кнопку, нажал и выключил мне мозг.

Дурдом.

Он издевается надо мной. Задыхаюсь от возмущений и потерянных надежд, что наглый и беспринципный мажор уже должен, как минимум преодолеть половину пути к своему дому. А он здесь… на заправке.

Меня сторожит?

Кого ж еще.

Своего-то он не добился и не поквитался за все делишки, которые я уже и не понимаю с какой целью проворачивала. Далась мне его фамилия, когда припекло он бы первый, за ручку в полицию отвел и рассказал, как я его похитила и насильно вынудила жениться.

Знал бы, где споткнешься, заранее подстраховался. Вот и получается, что вместо страховки я получила дополнительный воз переживаний.

Проскакиваю резвой белкой перед его Мерсом, пока дед Гриша еще не уехал с заправки. Влетаю в помещение и подпираю спиной дверь, открывающуюся, по закону подлости, наружу. Захочет войти — вынесет меня вместе с ней.

Дотянувшись до этих мыслей, отталкиваюсь и иду к подсобке, чтобы переодеться в фирменную футболку с логотипом нашей сети.

Настя прихорашивается около маленького зеркала. Я уж и не спрашиваю для кого. У нее сегодня один, завтра другой и мне не интересно вникать в чужие шуры — муры.

— Привет, — здороваюсь первая, и лезу в свой шкафчик, чтобы убрать продукты.

— Строгая, ну хоть бы раз пришла с веселой улыбкой, — ехидно вставляет Настасья, поправляя бюст, а точнее укладывает его в лифчик подобранный явно не по размеру.

Мне не очень приятно смотреть, как ее грудь валится из чашечек. По — моему это вульгарно и не привлекает. Но я не парень, а они табуном за Куличевой шастают. Иногда дерутся. Иногда стекла бьют в ее же доме.

— Чему радоваться? — интересуюсь у нее, меняя голубую рубашку на розовую майку и пристегиваю бейдж.

— Тебе? Тебе нечему. А я..- качая головой, растягивается в хищной улыбке. Анаконда и взгляд у нее такой, аж дрожь берет, — Я с таким парнем замутила, все как узнают — обзавидуются.

— Поздравляю, — вяло киваю и не поддерживаю, но спешу из подсобки за ней, потому как у Стаси есть привычка — захватить что-то с собой и не вписать на бумажку «под зарплату». После ревизии уже ничего не докажешь, брал ты или нет. Недостачу раскидывают на всех поровну.

Чесслово, это уже совсем не смешно. Как я и пророчила, Куличева тянет с полок всякую всячину, не имеет значения, что сумма ее кражи незначительная, просто по справедливости так не делается.

— Потом запишу, — удосуживается брякнуть, заметив, что я пристально наблюдаю, что она взяла.

— Нет. Сейчас и при мне, — требую настоятельно.

— Ойй! Строгая, будешь такой нудной, никто на тебя не позарится. Мужики не любят таких кислых лягушек, как ты. И сделай что-то с глазами, накрась там, а то вылупишься, аж не по себе. Большие они у тебя сильно, — отворачиваюсь на ее выпад, Стася скандалистка и во рту у нее черно, так баба Сима говорит. Любит цапнуть за живое, но внешность не то, чем меня можно задеть. Маму бы не трогала, как она обычно делает, — Сатри, сатри какой он! Приехал! Машина, просто улет. А сам! Ты бы его видела, Яська, точно позеленела от зависти, — взрывается восклицаниями и оханьем.

Настя мечется перед окнами, словно курица топорщит перья, завидев петуха. Тяну шею и выглядываю, недоумевая, что ж там за эталон мужской красоты и отчего Настасья переполошилась, еще секунда и снесет вихляющим задом половину полок.

Странное чувство заполняет грудь, очень похоже на обиду и разочарование. Натан стоит, уперев мысок кроссовка в колесо.

И вовсе он не по мою душу заявился, а за ней. Должна же радоваться. Должна! Но почему не радуюсь?

Глупость. Несусветная глупость. Прекрати!

Как не убеждаю признаться себе, что он блудливый кобель, но ребра распирает от неведомого и жгучего чувства. Оно такое сильное. Глотать становится больно.

— Я пошла, не кисни, на радуге зависни, — счастливо щебечет Стася, бросая в меня пачкой Скитлс, и порхает беззаботным мотыльком к выходу.

Отчетливо понимаю, что я ей в чем-то завидую.

Не из-за Мерехова. Нет. Конечно же, нет. Беззаботности. В ней все дело, а не в Натане.

Он — избалованный дурак. Породистый кобель. Животное.

И у меня в сумке лежит его телефон.

— Стой! — останавливаю Куличеву в дверном проеме.

— Что еще?

Бегу в подсобку и выношу айфон Натана, про который постоянно забываю.

— Отдай, этому своему. Он вчера заправлялся и забыл, — спускаю наглую ложь на голубом и незамутненном глазу.

— Скоро у меня такой же появится, вот увидишь, — Настя вертит телефон в руках, обсматривая и прицениваясь. Я вздыхаю, снова невольно поднимая глаза на стекло и расхаживающую за ним фигуру.

Зачем я снова смотрю, провожаю долгим взглядом, как Стася бежит. Как Натан открывает ей дверь и помогает забраться внутрь. Как они уезжают вдвоем. Да и потом не могу оторваться и отпустить тоску, поселившуюся незаметно.

Что Натан со мной сделал в машине, тогда во время грозы?

Переживаю. Проживаю все мгновения. Удивительно, что сожалений нет. Повторить, ни в коем случае, но я и не раскаиваюсь. И совесть не изводит.

Увы.

С кем не бывает, правда?

Бес и меня попутал. Красивый, наглый, дерзкий, бестолковый бес.

«Целуй, Царевна» «Покажи грудь»

Дурак!

Скажи он это мне сейчас, послала бы. Вон пусть теперь Стася ему показывает. Меня оно совершенно не касается.

Отрабатываю смену тихо — мирно. Умудряюсь поспать, приклонившись лбом на скрещенные руки. Сидя не совсем удобно, но я как тот солдат, привыкла высыпаться при любой возможности, и хоть стоя могу задремать. За три часа с перерывами, восстанавливаюсь полностью. Захар приезжает тютелька — в- тютельку, к концу моей смены на той же Ладе. Он учится на ветеринара в институте, за опытом и практикой на каникулы приехал сюда, но скоро рванет обратно в город.

Дом встречает меня запахом омлета с зеленью и помидорами. Баба Сима хлопочет на кухне. Я тщательно мою руки и спешу к маме.

— Доброе утро, мамуличка! Как спалось? — целую в щеки и вглядываюсь в лицо. Она бледнее, чем обычно и глаза уставшие.

— Да как. Мы с Лидусей полночи турецкий сериал смотрели, — отвечает за маму баб Сима, обтирая ладони о передник.

— Все хорошо?

Хорошо — это совсем не про нас. Врач прописал маме снотворное с противосудоржным эффектом, и помогает не всегда. По неубедительному кивку бабы Симы, видно, что этой ночью им не спалось. Надо ехать в больницу, или врача на дом вызывать. За деньги, естественно, я на такой случай откладываю мамину пенсию.

— Прекрасно все, Яся, ты не переживай. Позавтракали с аппетитом и то хлеб, как говорится, — ба утешает, заметив, как сникаю и поджимаю задрожавшие губы.

— Иди, баб Сим. Дальше сама справлюсь, — взглядом благодарю. Она женщина — кремень и всяких там обнимашек и телячьих нежностей не приемлет.

— Видала. Этот — то наш залетный у Настасьи всю ночь простоял. Вот Настька шаболда, тащит себе в дом кого ни попадя.

— Он ее с заправки забирал. Там видимо и познакомились, — надавливаю на серьгу, перекрывая неприятные ощущения в груди. Опять тревожат от мыслей, что этот …Господи, я даже обозвать его в порыве обуявшей злости не могу. Все как-то недостаточно красочно звучит.

— Ай-ай чо деется. Кругом один разврат! — возмущенно всплеснув руками, бабуля идет в коридор. Я провожаю до крылечка, а затем возвращаюсь в дом.

Господь не дает нам больше испытаний, чем мы можем вынести.

Все!

Яся собралась. Яся в порядке.

У меня на день столько планов, а я стою и нюни распускаю. Морковку надо проредить, а то вырастет с мизинчик толщиной. Помидоры пасынкую, иначе сто лет зреть будут. Полы вымыть, да и тюль в маминой спальне надобно состирнуть. Некогда мне думать и горевать. Время десять, а у меня еще конь не валялся.

До самого вечера занимаюсь домашним хозяйством. К маме в комнату бегаю каждые пять минут. Заканчиваю со всеми делами уже затемно.

Накинув на плечо полотенце, наконец, добираюсь до летнего душа. Деревянная постройка с большим железным баком на крыше, внутри вместит двух человек. Я немного облагородила, натянув на стены новую клеенку, да и лейку приспособила к крану.

Раздеваюсь и вешаю домашнее платье на крючок. Его все равно потом стирать, так и не жаль, если намокнет. Добегу по двору в одном полотенце, кто меня видит.

Сначала споласкиваюсь теплой водичкой, затем намыливаю мочалку душистым детским мылом и натираюсь от шеи до плеч. Мою голову, а вернее усердно выстирываю, напитавшие за день пыли и запахов длинные волосы.

Поливаю себя сверху из лейки, стоя лицом к двери. Хлипкая щеколда встряхнувшись, падает и ударяется о палец на моей ноге.

Последовавший шок, вколачивает в пол. Прикрываю грудь, лобок и стою, как прибитая. Гляжу, не моргая и открыв от испуга рот. Тревожно то, что во мне возникают, абсолютно неправильные эмоции.

— Снимай свою порчу, ведьма! — свирепо рычит Натан, сверкая полными бешенства глазами. Целиком загораживает дверной проем своим крупным телом. Тусклая лампочка шатается от тряски позади него. Грозный вид ввергает меня в ступор.

— Выйди немедленно, — пищу едва — едва напрягая голос и не уверена, что он меня слышит. Я и сама сквозь звон в ушах, не слышу, что говорю и как дышу. Пульс частит, вот только его и ощущаю. Сердце выпрыгивает из груди, а душа летит в пятки от недюжинной силы бурлящей в Натане.

Он пожирает меня глазами сверху до низу. Поедает и туго сглатывает. Взбудоражен и, не менее меня, ошеломлен. Залипаю взглядом на его четко очерченных губах, и жду каких-то слов.

«Целуй, Царевна» Нет, не этих слов. Других. Нет.

— Ты. ты. моешься… почему голая? — выдохнув это, наконец перестает метаться и смотрит мне прямо в глаза, заставляя испытать мощнейший прилив волнения.