Ольховский медленно прищуривается, его темные глаза становятся еще глубже, еще более непроницаемыми. Мой тюремщик делает шаг назад, задумчиво оглядывая меня с ног до головы, будто пытаясь разгадать скрытый смысл в моих словах.

— Очень люблю… — его губы растягиваются в насмешливой полуулыбке. — И массаж. И свечи…

Я едва сдерживаю вздох облегчения. Значит, клюет!

Но в тот же миг тихим обманчивым голосом Ольховский мягко роняет:

— Все привезут. Напиши список.

Мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Черт! В голове проносится яростное ругательство, но я лишь поджимаю губы, делая вид, что просто задумалась.

— Ну… — томно протягиваю я и, шагая вперед, провожу пальцем по его предплечью. — А разве не интереснее самому выбрать? Вместе?

Он ловит мою руку, прижимает к своей груди. Сердце бьется ровно, не меняя темпа, ни единого лишнего удара. Ни толики волнения. Машина. Он бездушная бесчувственная машина!

— Ты такая таинственная сегодня… — его голос звучит почти ласково, но в глазах — сталь, — Настенька, — меня вновь корежит от собственного имени. — Пиши список.

Я закусываю губу, словно обижена, но в голове уже мечутся мысли. Как выкрутиться? ЧТО делать?!

— Ладно, — вздыхаю я с преувеличенной покорностью. — Платья мне, видимо, не видать. Не ожидала от тебя, Илья...

Он задерживает на мне взгляд еще на секунду, затем отпускает мою руку.

— Сейчас никак. Утром обсудим.

Его зрачки сужаются. Честное слово, он похож на ядовитую змею!

— Хорошо. Но хотя бы… Хотя бы…

— Да, моя королева.

«Королева, королева»! А платье, и правда, зажал! Жмотяра! И как мне из этого выпутываться?! Я до утра точно не дотяну! По моим прикидкам у меня максимум час! От силы — полтора!

Но хоть это. Мне нужно срочно его отвлечь, у меня появится еще крупица времени придумать что-то! Что у него можно попросить? Что-то очень простое, что можно раздобыть в любом магазине! Такое простое, о чем он и помыслить не мог, обустраивая свой коттедж! Что же… любая еда и напитки здесь точно есть!

— Неси мне ручку и лист бумаги, — командую я и тут же очаровательно хлопаю ресницами. Чем глупее я выгляжу, тем для меня же лучше! — И еще… я так тут подумала…

— Да, любовь моя.

Ольховский смотрит напряженно, с вожделением. Фу, противно!

— Мне очень хочется… — продолжаю мурлыкать я, — ну просто страсть как хочется…

— Чего же?

Чего же?! Чего?! Воды? Да ее в три секунды доставят прямо в эту самую комнату. Да еще и подсыплют что-нибудь от души! Для сговорчивости! Чего же у него может и не оказаться…

О БОЖЕ!!! ТОЧНО!!!

— Квас! — выдаю я, чуть не поперхнувшись.

— К-квас? — удивленно переспрашивает мой мучитель. Брови его взлетают до середины лба. Такого он точно не ожидал!

— Да! Квас! А давай сразу пару бутылок! Я этот напиток ух как люблю!

Ольховский дивится еще сильнее, но, кажется, я угадала. Потому что все-таки он потрясенно соглашается:

— Ну ладно… Раз так сильно любишь. Хорошо, я отдам распоряжение…

— И еще я хочу принять ванну! Ну, так… чтобы с пе-еной… рассла-абиться, — я зажмуриваюсь, якобы от удовольствия, но на самом деле глаза б мои его не видели! — И чтобы никто не отвлекал! Не шумел и не шарахался рядом!

Здесь я, очевидно, переигрываю, потому как подбородок Ольховского недовольно выезжает вперед:

— Зайду только я, — спешит «обрадовать» меня мужчина, и мне вновь хочется поморщиться. — Квас тебе принесу.

— Отличная идея! — «воодушевляюсь» я, а в душе что есть мочи ору «чур меня»!

Ольховский уже послушно направляется к двери, но вдруг оборачивается:

— И да… — его голос звучит как предостережение. И та-аак зловеще… — Если выкинешь что-то еще, как с окном, например — пеняй на себя. Любовь моя.

Дыхание стопорится, а мужчина уходит, оставляя меня в тишине, в которой мой страх звучит громче любого крика.

Я в изнеможении опускаюсь на диван, пальцы непроизвольно впиваются в кожаную обивку. Где-то здесь, между этих мягких подушек, запрятан тот самый осколок. Осколок, который может оказаться моим единственным шансом, вот только смогу ли я им воспользоваться? Мысль пульсирует в висках, заставляя сердце биться чаще.

Проходит десять минут. Тишина... Я не боюсь, нет. Я просто в ужасе.

И вдруг — легкое движение воздуха, едва уловимый шорох. Вздрагиваю, даже не услышав шагов.

— Устала? — над моим ухом раздается голос Ольховского.

Я не успеваю ответить. На подлокотник рядом со мной бесшумно опускается небольшой блокнот в темной кожаном переплете. А рядом — ручка.

Но какая!

Шариковая, из желтого металла, отливающего теплым, почти медовым блеском. Неужели золотая? Я невольно тянусь к ней, завороженная. Честно говоря, никогда такого не видела.

— Нравится? — Ольховский наблюдает за мной с едва заметной усмешкой.

Пальцы мои осторожно касаются ручки. Вес непривычный, благородный. А потом взгляд скользит выше, к клипсе...

— Это... — я замираю.

Вытянутая полоска маленьких, но ослепительных камешков, вправленных в металл, играют на свету холодными искрами. Бриллианты? Даже не могу предположить, сколько это стоит!

— Пиши список, — его голос звучит неожиданно мягко.

Я медленно раскрываю блокнот, потрясенно вывожу всего четыре буквы наверху. К, В, А, С. Потом стряхиваю с себя наваждение, дописываю строку о свечах и каких-то еще антуражных вещицах.

— Ручку можешь оставить себе, я вижу, она тебя впечатлила. Она ведь лучше платья, верно? — и тут же вытаскивает драгоценность из моих одеревеневших пальцев и показательно цепляет клипсу за карман рубашки. — Заберешь чуть позже, чтобы у тебя не появилось соблазна использовать ее не по назначению.

Пальцами небрежно щелкая меня по носу, Ольховский режет острием заносчивого взгляда, и я чувствую, как по спине пробегает холодная дрожь.

— Вода уже набирается, — произносит он, и в его голосе звучит не предложение, а приказ. — Проводить?

Я теряюсь. В планы не входило, чтобы он был рядом. Я мечтала закрыться от всего мира. О возможности снова остаться наедине с собой.

— Я сама… — начинаю твердо, но он уже делает шаг ко мне, и его пальцы мягко, но неумолимо смыкаются на моем запястье.

— Я настаиваю.

И тащит меня за собой!

Вот мы уже входим во влажное пекло ванной комнаты. Она огромная. Густой обжигающий воздух пропитан ароматом дорогих масел: нотку кардамона я различаю отчетливо и еще, кажется, мандарин. Зеркала запотели, капли конденсата стекают по плитке, а мои волосы липнут к шее и вискам.

Ольховский не отпускает мою руку. Его глаза — два темных лезвия — скользят по моему лицу, проверяя, дрогну ли я.

— Ну? — он кивает в сторону наполняющейся ванны. — Или ждешь, что я сам тебя раздену?

Губы его тронуты едва заметной усмешкой, но в ней нет тепла. Только вызов.

Что ж… Отступать уже некуда, и придется играть по уже заявленным правилам.

Я томно поднимаю взгляд на Ольховского, слегка наклоняя голову.

— А пена? — спрашиваю я, делая голос чуть жалобнее. — Ты же обещал…

Его брови едва заметно сдвигаются, но он тут же берет себя в руки.

— Забыл, — сухо признается он. — Сейчас исправят.

Мне кажется, или его начинают раздражать мои замечания?

Я медленно киваю, будто раздумывая, а потом осторожно касаюсь его руки.

— Ты… будешь рядом? — интересуюсь, заставляя голос дрогнуть.

— Да, — отрезает он, и в этом слове — вся его непреклонность.

Хм… Вот же индюк! Надуваю губы, стараясь изобразить легкое недовольство.

— Но я хотела подготовиться… — томно вздыхаю я, опуская ресницы. — Сам понимаешь.

И аккуратненько подглядываю за ним.

Мужской взгляд становится пристальным, и я чувствую, как он анализирует каждое мое слово.

— Кроме того, — продолжаю я, чуть снизив голос до интимного шепота, — я думала устроить для тебя… небольшой сюрприз.

В его глазах мелькает интерес.

— Но для этого мне нужно немного времени. И уединения.

Ольховский задумывается. Я вижу, как его пальцы слегка сжимаются, будто он взвешивает мое предложение.

— Сколько? — наконец, спрашивает он.

— Минут сорок, — быстро отвечаю я, стараясь не выдать торжества в голосе.

Он медленно проводит пальцем по моей щеке, и его прикосновение обжигает сильнее, чем пар в ванной.

— Двадцать, — безжалостно корректирует он.

Я закусываю губу, наигранно обижаясь, но внутри уже ликую.

— Ладно, — сдаюсь я с театральным вздохом. — Но тогда сюрприз будет… не таким захватывающим.

Его губы растягиваются в ухмылке.

— Я подумаю, — говорит он и, наконец, поворачивается к двери.

Но на пороге резко оборачивается.

— И не запирайся.

— А если кто из персонала войдет?! — возмущаюсь я, закатывая глаза.

— Не войдет, — хмыкает он и выходит.

Дверь тихонько закрывается.

Двадцать минут.

Этого мало. Катастрофически мало, но лучше, чем ничего!

Задерживаю дыхание, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Тишина. Но это ничего не значит — Ольховский умеет двигаться бесшумно, как тень.

Нужно действовать естественно.

Пар клубится над наполненной ванной, обволакивая зеркала молочной дымкой. Я неторопливо и немного стеснительно стягиваю с себя одежду, кожу тут же обжигает влажный жар. По идее ведь и здесь могут быть камеры? Мысль заставляет меня сжаться внутри, но я заставляю себя двигаться плавно, словно ни о чем не тревожусь.

Если я замру, как испуганный олененок, он тут же ворвется сюда. А вот что будет дальше... Вопрос, на который мне не хочется знать ответ.

Вода обжигающе горячая, но я чувствую только липкий страх, что вот-вот скрипнет дверь. Быстрыми движениями я намыливаю кожу. Потом смачиваю волосы, намазываю их чем-то. И плевать, что именно в этой черной баночке, мне просто нужно не вызвать подозрений. Кстати… эта штука довольно вонючая… набираю побольше жидкой субстанции, подношу к носу… Фээ! Тут же отворачиваюсь, скривившись. Наношу тщательнее. Ух и за-аапах!

Как же хочется ее смыть. Отвратительно.

Мельком подмечаю, как из-под двери тянется узкая дрожащая полоска света. Тень.

Сердце колотится так, что, кажется, его слышно даже сквозь шум воды. Я резко откидываюсь назад, делая вид, что просто наслаждаюсь пеной.

— Неужели уже время? — кричу я игриво, и голос звучит неестественно даже в моих ушах.

Тишина в ответ.

Может, показалось? Или он стоит там, за дверью, и ухмыляется, наблюдая за моей паникой?

Пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

Я лихорадочно смываю с волос липкую массу, когда дверь опасно распахивается. Адреналин зашкаливает. Сердце замирает на долю секунды — но я уже скольжу обратно в воду, прикрываясь пеной, лицо непроницаемо.

Ольховский входит, довольный, как кот, умывшийся сливками. В одной руке — две абсолютно небрутальные пластиковые бутылки, в другой — два хрустальных бокала, сверкающих в ярком свете ванной.

— Не стесняйся, — говорит он, усаживаясь на край ванны с неприличной легкостью. Его бедра касаются бортика, и я вздрагиваю.

Этот взгляд — голодный и пристальный — буравит воду, Ольховский пытается разглядеть то, что я так тщательно скрываю. Я сжимаю колени, улыбаясь через силу.

Пусть только попробует дотронуться.

С громким шипением он откупоривает бутылку. Темная, бурлящая жидкость пенистой шапкой наполняет бокал.

— Квас, — протягивает он мне хрусталь, в жадных глазах танцуют искорки насмешки. — Как ты и хотела.

Я медленно принимаю бокал, пальцы дрожат заметнее, чем хотелось бы.

— Как... мило, — цежу сквозь зубы.

Он хрипло смеется, поднимает второй бокал и жадно приникает к нему губами. Я слежу, как капли стекают по его подбородку, как двигается кадык...

— Ну? — он наклоняется ближе, дыхание пахнет хлебом и дрожжами. — То, что нужно?

Я делаю крошечный глоток. Квас обжигает горло.

— Восхитительно, — лгу, потому как не чувствую вкуса совсем.

Он ухмыляется. Наклоняясь, ставит бокал на пол и резким движением погружает руку в воду.

Застываю.

— А теперь, — шепчет он, пальцы скользят по моему бедру, — покажи мне, что ты там прячешь.

Вода внезапно кажется ледяной.

Моя рука перехватывает под водой его пальцы, но это не останавливает Ольховского — лишь заставляет его ноздри дрогнуть, раздуваясь, как у разъяренного быка. Он подается вперед, мокрые рукава рубашки прилипают к его предплечьям, но ему явно все равно.

Его ладонь скользит выше, укладывается на мой живот, поглаживает кожу с такой бесцеремонной нежностью, что у меня перехватывает дыхание. Я отталкиваюсь, пытаясь вырваться, но он ловит мой затылок резко, почти грубо и прижимает к себе.

Его губы обжигают мой рот противным властным поцелуем. Я сжимаю зубы, не давая ему проникнуть языком глубже. Но Ольховский не из тех, кого легко обмануть. Он отстраняется всего на пару сантиметров, его горячее дыхание смешивается с паром, а затем...

Он резко морщится, отстраняясь.

— Что это за вонь? — цедит сквозь зубы, зажимая нос пальцами и откидываясь назад, будто его ударили.

Я медленно выдыхаю, делая глаза невинными.

— Воспользовалась тем, что было. Кажется, это дегтярное мыло. Жидкое…

Его лицо искажается от отвращения, он кашляет, отплевываясь, и резко выдергивает руку из воды, будто обжегся.

— Смыть с себя это убожество! Немедленно! — рычит он, вставая и отряхивая мокрые рукава с таким видом, будто я облила его помоями. — У тебя три минуты!

Он никуда не уходит, подпирает стенку и складывает руки на груди. Просто стоит и смотрит на мои жалкие потуги смыть с себя мыло и стать невидимкой.

Едва я успеваю выйти из ванны и обмотаться полотенцем, как Ольховский нетерпеливо отталкивается от стены — разгневанный, с глазами, полными ярости. В ванной все еще дико жарко, пар клубится, с моих волос капает, но сейчас уже не до этого.

Он не дает мне шанса сбежать.

Его руки впиваются в меня, палач резко дергает меня на себя. Мое тело с глухим стуком прижимается к стене, тяжелый вес Ольховского давит, лишая воздуха. И теперь его сердце бьется, как оглашенное. Я пытаюсь вырваться, но крепкие мужские пальцы трогают меня везде, оставляя порозовевшие отметины. Зубы впиваются в шею, оставляя жгучую боль.

— Аа! — вырывается короткий крик, но мужчина мгновенно зажимает мне рот ладонью.

Слезы катятся по щекам, я извиваюсь, бью его в грудь, потом по голове — изо всех сил. Как могу. Отпусти же, чудовище!

— Ах ты... — шипит он, но вдруг его лицо искажается. Губы кривятся, словно от внезапной боли, рука судорожно хватается за грудь, пальцы впиваются в ткань рубашки.

Он делает шаг в сторону — нетвердый, на ватных ногах. Дышит тяжело и прерывисто, словно сейчас упадет в обморок. Пытается найти опору, но в итоге медленно оседает на пол, а его взгляд... Боже, этот взгляд! Он режет меня, как нож, полный ненависти и чего-то еще — недоумения?

Отбегаю, сердце колотится так, что, кажется, вот-вот разорвет грудную клетку. Поскорее натягиваю штаны и рубашку. Что с ним? Что с ним?! От жары? От стресса? Давление?!

Бросаюсь к двери — надо бежать, сейчас, пока он не может меня удержать!

Но что-то щелкает в голове.

Я резко разворачиваюсь, падаю на колени рядом с ним, лихорадочно шарю по карманам. Он не сопротивляется, только смотрит — ненавидящим, стеклянным взглядом. И ничего не может мне сделать: слабый, беспомощный.

Вот он! Телефон! В кармане брюк!!!

Я выхватываю его, разблокирую, направив камеру на лицо Ольховского. Ну же! Давай! Давай же!!!

Денис! Денис!!!

Пальцы дрожат. Сжав челюсти, я торопливо набираю номер, который помню назубок, но… внезапно останавливаюсь, неверяще вглядываясь в экран. Потому что… Слова любимого всплывают в памяти с опозданием: «Я сменил номер. Оставить?».

Вскидываю голову.

А Ольховский все еще смотрит на меня… Как будто хочет стереть в порошок…

«Я сменил номер»…

Господи…