«Festina lente» (с лат. — «Поспешай медленно», «Торопись не спеша») — латинское крылатое выражение, употребляемое в значении «не делай наспех».

Моя реакция на ситуацию была мгновенна.

Я вскочил, сгрёб всю разбросанную одежду в кучу. Запихал в рюкзак и пулей выскочил из кабины, едва не вытолкнув кричащую на меня служительницу музея.

Надо было делать ноги — попадать ещё раз в милицию после всего произошедшего не было никакого желания.

Я подбежал к входным дверям, и на мою удачу они были не заперты, и тут же выскользнул на улицу.

Я нёсся бегом по скверу в сторону Кожевнической улицы и привокзальной площади, пытаясь сообразить, стоит ли мне искать Генку в окрестностях вокзала.

Наверняка он прятался где-то поблизости.

Но пацанёнок, в отличие от меня, знал все окрестности как свои пять пальцев и притаился где-нибудь, понимая, что его могут искать.

Всё-таки он свистнул не только деньги, но и документы, а это серьёзный проступок — за такое по головке не погладят.

Я оглянулся и увидел, что одна из смотрительниц стоит у дверей музея с мужчиной в сером костюме и указывает рукой в мою сторону. Наверно, директор.

Я надеялся, что он не станет обращаться в органы.

Ему самому не захочется связываться с ментами, потому что тогда ему придётся отвечать за неработающую сигнализацию.

Добежав до привокзальной площади, я перешёл на быстрый шаг и решил отдышаться.

Я проснулся секунд сорок назад и был рад, что мои ноги унесли меня из музея.

Конечно, моё положение было отвратительным. Я теперь без жилья, денег и документов. Новоиспечённый бич. Сам виноват — нечего было зевать.

Домой я возвращаться не собирался, я просто не мог показаться на глаза маме, мне было бы ужасно стыдно.

Кроме прочего, я представлял выражение лица отца, когда он услышит о том, что я потерял документы, свои скудные финансы и радиоприёмник.

Так что путь домой отрезан.

Деньги я, конечно, уже не верну, а вот с паспортом, может, и обойдётся. Возможно, мальчишка схватил документ впопыхах, не разобравшись, без умысла.

Когда всё, Генка снова придёт ночевать в музей — он считал, что место его по праву. Можно понаблюдать за его лазом в подвал издалека.

Присутствия духа я не терял — я не впервые попадал в неприятности и знал, что преодолею все трудности. Я был полон сил и надежд на моё будущее.

Вот бы Трубецкой взял меня в ученики — я готов трудиться день и ночь, не покладая рук.

Не сбавляя шага, решил идти на автобазу. Если потороплюсь, то снова попаду к началу смены.

Так и произошло, только в этот раз я пришёл самый первый. Машины Николая не было видно. Водители, слесари и механики потянулись на работу.

На моё счастье, Трубецкой пришёл раньше, и к моему большому удивлению вахтёр на проходной пропустил нас с ним без оформления пропуска.

Пока мы шли к боксу, я успел ему рассказать о том, что твёрдо решил стать автогонщиком и ушёл из дома.

О том, что ночевал в музее и меня обокрали. И теперь у меня нет документов для поступления на работу.

— Александр Сергеевич, у вас отличный вкус. Вы выбрали для ночлега не вокзал, не подвал, а настоящий музей. Я чувствую в вас зарождающегося эстета и любителя прекрасного.

— Игорь Николаевич, а можно вас попросить не называть меня по имени-отчеству, и ещё не нужно называть меня эстетом.

— Как вам будет угодно, — улыбнулся Трубецкой, — но должен заметить, что в слове «эстет» нет негативного оттенка.

С души немного отлегло — меня напрягало, когда он обращался ко мне так пафосно.

Понятно, что люди его круга и воспитания привыкли к такому стилю общения.

Но порой мне казалось, что он таким образом соблюдал некую дистанцию. Мне же хотелось, наоборот, поскорее с ним подружиться.

— По-моему, вы хотите подколоть меня.

— Подколоть?

— Подшутить, звучит иронично, как «вшивый интеллигент».

— Что вы, Саша. У меня и в мыслях не было иронизировать. Наоборот, должен заметить, что эстетика как область изучения прекрасного в жизни, природе и искусстве очень важна для нашего ремесла гонщика и автопрома в целом.

— Чем же она важна? По-моему, все эти примочки на скорость никак не влияют. Главное — движок и ходовая. Ну и аэродинамика, само собой.

— Вы знаете, почему в гонках так важна эстетика?

— Почему?

— Люди любят красивые машины. Чаще всего выигрывает тот гонщик, который чувствует, что его любят. Чувствует, что нравится людям. Это ощущение дарит невероятную уверенность и силу. Любовь, которую заслужил гонщик, даёт ему дополнительные невидимые лошадиные силы.

Я попробовал представить, каково это, но моя мысль убежала, как только Трубецкой открыл ворота бокса, и я увидел «Жигулёнок».

— Вот полюбуйтесь, какая красавица.

Я не сразу заметил, что в облике машины прибавились задний спойлер, передний бампер сняли. Её украсили длинными красными бортовыми полосами, которые придавали стремительности облику.

Они шли по верхней плоскости передних крыльев к задним стоп-сигналам.

Я не мог не согласиться, что «Жигуль» стал выглядеть привлекательнее и агрессивнее.

Его передняя решётка радиатора и все хромированные детали были окрашены в матовый чёрный цвет.

— Анодирование. Найти место, где могут прилично, а главное — в разумные сроки обновить хромированные детали, практически невозможно. Ты можешь заглянуть в салон.

Теперь, когда я понял, что у меня нет необходимости прощаться с автомобилем, мне стало значительно легче воспринимать то, что машина сменила хозяина и стояла в гараже.

Я медленно прошёлся по кругу, гладя рукой на ходу её кузов, сверкающий новизной. На задних крыльях присутствовали виниловые наклейки с названием «Autoexport» — советской конторы, поставляющей наши машины за границу. Ещё фамилия и инициалы гонщика: «Соменко Н. К.».

В салоне уже стояли дуги и вторая приборная панель.

Рассказал о том, что они поработали с движком, форсировав его до ста десяти лошадей, перебрали всё по винтику, поставили второй топливный бак в багажник.

— Но всё равно у нас есть проблемы.

— Дайте угадаю — амортизаторы и резина.

Трубецкой довольно улыбнулся.

— Александр, вы не перестаёте меня удивлять. Вы абсолютно правы. Нам кровь из носу нужны заграничные «кони», но, как назло, везде, где у нас есть знакомства или блат, все запасы выгребли подчистую.

— Неужели по всей Москве невозможно найти?

— Пустое, — Игорь Николаевич несколько разочарованно махнул рукой, — куда мы только не звонили, с кем не пытались договориться. Даже всех академиков подключили к поискам. Но, увы, все наши усилия оказались тщетны.

— Может, я попробую? — была у меня одна идейка. Моя библиотека. Среди тех, кто нелегально кормился на всём, что связано с гонками и приторговывал всяким, был у меня один человечек.

— Ну попробуй, за спрос денег не берут, кажется, так говорят.

— Ещё бы тормоза…

— Это да, но пока можем обойтись тем, что есть. Как же нам быть с тобой? Паспорт нужно новый получать. Без него тебе тяжело будет.

— А просто паспортные данные не подойдут? Они у меня записаны, — я поковырялся в рюкзаке и достал небольшой блокнотик, подаренный мне сестрёнкой.

На первых двух страницах её аккуратным, почти каллиграфическим почерком были записаны все мои данные: ФИО, год рождения, домашний адрес и телефон, паспортные данные. Пустовало только место работы.

— Вот, — я протянул ему записную книжку.

Он взял её в свои руки и похвалил почерк.

— Это ваш почерк? Он просто прекрасен.

— Нет, если бы. Сестра писала.

— Что же, сразу видно, что у неё замечательный характер. Я-то учился ещё дореформенной письменности, писали пером и чернилами. Педагоги нас муштровали, дай Боже, к тем, кто писал с кляксами или неаккуратно, применяли телесные наказания.

— Как это?

— Ну, могли высечь розгами.

— Вот звери!

Мы изучали в школе, что до Великой Октябрьской революции учеников очень жестоко наказывали.

— Слава Богу, что я не родился в ваше время.

Он вопросительно посмотрел на меня смеющимися глазами.

— Почерк у меня хреновый.

— Подожди меня здесь.

Он вышел из бокса. Я тут же ринулся в салон за руль. Мне не терпелось ощутить себя на месте водителя.

Ведь заводские серийные кресла заменили на спортивные, имеющие необыкновенный футуристический дизайн. Итальянские, что ли? Нет, всё же немцы. Recaro.

Они были довольно потёртыми. Было видно, что успели неоднократно покочевать с машины на машину. Но всё равно даже в такой кондиции стоили целое состояние.

Обивка из тканевого материала, скорее похожего на замшу, — на такой гонщик не будет скользить.

Кресло оказалось достаточно жёстким, но безумно удобным. Боковины приятно обхватывали поясницу, а само сиденье приняло моё тело, будто мы вместе родились.

Хорошее гоночное кресло — это очень важно. Оно оставляло ощущение надёжности. Для хорошего гоночного кресла крайне важна прочность — ведь нагрузки ему предстоят нешуточные.

Кресло должно «дышать», не давая гонщику потеть, а ещё иметь обивку из негорючей ткани.

Я читал, что буржуи за границей имеют возможность подгонять параметры гоночного кресла под каждого гонщика индивидуально. Для нас это пока, можно сказать, недосягаемая роскошь.

Руль тоже заменили на спортивный, обод был покрыт толстым слоем плотного пенополиуретана — большой дефицит в наше время.

На этот раз ключей в зажигании не было.

Интерьер полностью изменился. На дверях и потолке не было привычной обивки. Стойки усиления в кузове были покрашены в тёмно-синий цвет.

Я держал руками руль и мысленно переключал скорости во время гонки. Но мои грёзы прервал строгий мужской голос.

— Э, карась, а ну-ка давай, вылазь из моей машины! И поживее! Что ты вообще здесь делаешь?

Соменко стоял рядом с водительской дверью с видом огнедышащего дракона.

Белки его глаз налились краснотой — то ли от гнева, то ли от ночного обильного возлияния.

Он смотрел на меня с нескрываемой ненавистью. Ему очень не нравилось, что за меня поручились и взяли в команду.

Я неспешно вышел из машины, сохраняя чувство собственного достоинства.

— Доброе утро, Николай. Я жду Игоря Николаевича, он только недавно ушёл. Я вот что вам хотел сказать: если вы ещё раз назовёте меня «карасем» или как-нибудь иначе, пытаясь оскорбить или унизить меня, то я вам разобью табло.

Я старался это говорить с улыбкой и максимально дружелюбной интонацией, но, по всей видимости, сказанное прозвучало издевательски, потому что Соменко бросился на меня и схватил за грудки.

То, что он не умеет драться, я понял с первой же секунды, когда увидел, как беспечно он прет на меня выставленным вперёд подбородком.

Пожалуй, засадить и нокаутировать его не составит труда даже новичку из секции бокса.

— Стоп! Соменко, ты что творишь? Что здесь за хрень творится? Успокойся! — только что пришедшие Артур и Слава бросились нас разнимать.

Николай всё ещё держал одной рукой меня за рубашку. Он наклонил голову чуть вправо, приблизился ко мне почти вплотную, бешено выпучил глаза и, сотрясая в воздухе указательным пальцем свободной руки, прорычал:

— Слышишь, щенок! Ты ещё мал так со старшими разговаривать!

До меня дошло его несвежее дыхание.

— Соменко, ты что, бухал всю ночь? От тебя несёт перегаром за километр, — я поморщился.

Он расслабил руку и, выпустив мою одежду, сделал шаг назад.

В бокс снова вошёл Трубецкой, он мельком глянул на присутствующих, потом поздоровался со всеми.

— Итак, господа, если тут таковые имеются, и товарищи: я имею честь сообщить вам, что у нас новый член команды — Александр Сергеевич Каменев. Поприветствуем его, — князь захлопал в ладони. Артур и Слава поддержали его, потом подошли и похлопали меня по плечу.

Лишь Николай, сложив руки на груди и оперевшись на переднее крыло машины, стоял не шелохнувшись.

— Александр, я договорился с отделом кадров. Паспорт и справку из вуза мы принесём позже. На, держи, — он протянул мне временный пропуск из плотной бумаги, — нужно принести три фотографии три на четыре.

Я кивнул, по ходу размышляя, где взять денег на фотографа.

— Ты принят на автобазу Академии наук СССР учеником автослесаря с окладом шестьдесят пять рублей в месяц. Через два или три месяца пройдёшь комиссию и получишь второй разряд.

— Мы поможем, не переживай, это несложно, — прокомментировал Артур.

Трубецкой продолжил:

— Там зарплата станет повыше — девяносто в месяц, но, насколько я понимаю, тебе придётся перевестись на полставки из-за учёбы в институте. Пока до сентября будешь работать так же, как и остальные — с восьми до семнадцати. Есть вопросы?

Я отрицательно покачал головой.

— А теперь пойдём смотреть твои апартаменты. Бери свой рюкзак.

— Апартаменты?

— Да, ты же у нас пока без жилья.

Он улыбнулся и жестом пригласил следовать за ним. Когда я уходил из бокса, Соменко проводил меня злобным взглядом и не проронил ни слова в мой адрес.

— Прости его, он слаб, а ты силён, — сказал мне князь, не оборачиваясь и ловко перепрыгивая через колдобины и лужи средних размеров на территории автобазы.

— Игорь Николаевич, я не совсем понял, кого нужно простить.

— Ты понял, что я говорю о Николае. Он никогда не станет хорошим гонщиком, а тем более чемпионом.

— Почему?

— Он из тех людей, что прекрасны в своих мечтах-замыслах, но совершенно бессильны в их осуществлении. В этом и его беда, и его обаяние.

Я промолчал, обдумывая, много ли я знаю подобных людей.

— Он бывает иногда невыносим, но в целом он неплохой парень.

— Да, выходит, что я крупно ему насолил. Мне показалось, что он меня ненавидит.

— Нет. Это не ненависть.

— Что же тогда? — я шёл за князем, пока мы не остановились у строительного вагончика с окном, забитым досками.

Трубецкой повернулся ко мне и улыбнулся.

— Это страх. Он боится тебя.

Я ничего не понял.

— Он знает, что он упёрся в свой потолок, и ты пришёл, чтобы сменить его в команде, занять его место.

— Как же я могу занять его место, если он является главным и единственным гонщиком в команде?

— Иногда место, которое занимает человек в жизни, давно не имеет ничего общего с этой самой жизнью. Это все видят. Проходи.

На этих словах Трубецкой открыл и вытащил из петель навесной замок на бытовке.

— Конечно, не «Отель Энтернасьональ», но я полагаю, это намного лучше, чем вокзальная скамья. Летом тут можно жить, если всё привести в порядок. А ближе к осени что-нибудь придумаем.

Я заглянул внутрь. Там стояла кровать, тумбочка, стол и два стула. Меня вполне устраивало.

— Это тебе на первое время, — князь протянул мне двадцатипятирублёвку.

— Нет, я не могу взять.

— Берите, берите, Александр. Теперь мы не чужие люди, мы одна команда. Отдадите с первого полученного жалования.

Мне было неудобно, но деваться было некуда. Как-то нужно было питаться и те же фотографии делать.

Трубецкой вручил мне ключ от вагончика.

— Спасибо большое, Игорь Николаевич. Можно вопрос?

— Слушаю, Александр.

— А вы были хорошим гонщиком?

— Сложно ответить однозначно на этот вопрос. Быть хорошим гонщиком — это не только быть быстрым и уметь прекрасно водить автомобиль. Это нечто большее. Хороший гонщик умеет читать всю картину целиком.

— Картину гонок?

— Берите выше, Александр. Картину мира! Хороший гонщик читает всё: погоду, покрытие трассы, окружающих гонщика женщин, машину, топливо, настроение конкурентов, членов команды, свои собственные слабые и сильные стороны.

— Ого!

— Располагайтесь, когда наведёте тут порядок, то приходите в бокс, мы начнём изучать всё перечисленное. Забыл сообщить, гостей снаружи водить сюда крайне нежелательно. Особенно представительниц прекрасного пола.

— Здорово, но у меня пока нет, как вы сказали, окружающих женщин. Разве что только мама и сестра. Они вряд ли захотят сюда прийти.

— Результаты ваших гонок всецело зависят от ваших женщин. Только они способны вдохновлять, окрылять или тормозить хорошего гонщика.

— Даже если это мама гонщика.

— Особенно мама.

— Ваша мама влияла на ваши результаты, Игорь Николаевич?

— Очевидно, что она была вечно недовольна тем, что я вместо того, чтобы возить её на воскресные пикники, все выходные пропадал, гоняя на автомобилях.

— А команда? Разве не важна поддержка команды?

— Команда тоже, безусловно, важна.

— Игорь Николаевич, а где вы раздобыли такие шикарные кресла? Это же Recaro.

Он одобрительно покачал головой, показывая, что он оценил мою осведомлённость.

— О, это замечательная история. Эти Recaro стояли у итальянцев на «Альфа-Ромео» на кубке мира по ралли. Им установили их перед самым началом гонки, убрав старые.

Гонщикам не дали времени на пробные заезды с новыми сиденьями. Ведь лучше протестировать такие замены заранее.

Как это часто бывает, когда решения принимаются необдуманно, кресла оказались скорее помехой, чем помощью.

На ралли не только сиденья, но задницы и позвоночники гонщика и штурмана испытывают колоссальные нагрузки.

В общем, вкратце: в первый же день экипажи отбили пятые точки настолько, что чуть не избили до полусмерти механика, предложившего замену. Они потребовали вернуть прежние сиденья, а эти со злости выбросили.

Всю эту трагическую картину с отбитыми, пардон муа, фессе, то есть жопами, наблюдал наш механик из русской технички. Он подобрал выброшенное. Кресла были практически новыми.

Ведь, как известно, хорошие Recaro на дороге не валяются. А тут такая удача, мимо которой невозможно пройти.

Итальянцы потом остыли, спохватились, вернулись и искали сиденья, спрашивали у других команд, но кто в здравом уме и твёрдой памяти вернёт такое сокровище.

Так они попали в Союз по завершении ралли. За них шли нешуточные схватки и торги.

Потом они ходили по рукам, пока наконец мы с Николаем их не выкупили. Они как нельзя кстати подошли к ВАЗу вашего отца.

— Да, повезло, что в нашей команде такой ушлый механик оказался.

— Хороший механик и снабженец в одном лице — большая редкость.

Мы вернулись в наш гараж. Трубецкой и Николай Соменко повезли машину на обкатку куда-то в МАДИ на трек.

Меня прикрепили к Артуру, который стал моим мастером. Первым делом он показал мне шкафчик в раздевалке, рассказал про правила пользования инструментом и приспособлениями.

«Хороший инструмент — залог успешной работы любого механика и автослесаря», — говорил Артур. Он показывал, спрашивал, знаю ли я, что это такое, как бы тестируя меня.

Я отметил про себя, что в этом вопросе в гараже команды царил полный порядок. Бокс был не то чтобы отлично, а просто прекрасно оснащён.

Кроме двух ям и подъёмника в гараже имелись своя потолочная кран-балка для съёма и установки двигателей, сварка, небольшой парк списанных металлообрабатывающих станков, на котором изготавливался собственный крепёж, трубогиб, воздушный компрессор.

Шиномонтажный участок с вулканизацией и балансировкой, своя покрасочная камера.

Конечно, всё это ни шло ни в какое сравнение с тем, что мы имели с отцом в гараже.

Ведь, к примеру, обычные тиски, купленные отцом по случаю на барахолке, считались величайшей находкой, и далеко не у всех наших соседей по кооперативу они имелись.

А тут их было аж четверо, что называется, на любой вкус и размер. От самых маленьких до больших слесарных с ходом губок под двести миллиметров.

Но больше всего меня восхитили аккуратно развешанные по стене наборы отвёрток, ключей и накидных головок. За них многие советские мужики готовы были бы продать душу.

Артур веселился, когда видел, как горят мои глаза, и, шутя, предлагал зажмуриться, чтобы не ослепнуть от этой красоты.

В боксе также имелся небольшой склад для запчастей и материалов, но Артур и Слава, у которого были ключи, туда в «святая святых» меня не допустили, пообещав сделать это в другой день.

— Отличная база у команды, — я искренне поделился своим восхищением с Артуром, — просто глазам своим не верю.

— Собирали несколько лет, что-то сами варганили, что на свалках находили и восстанавливали, — он указал на малый токарный станок, стоящий в углу, — что-то скидывались и покупали. Редко когда сам гараж из фондов что-то новое покупает.

— Понятно, — я уже прикидывал, что с этим оборудованием можно воплотить кучу разных «примочек».

Параллельно мы стали изучать с ним технику безопасности. День пролетел быстро.

Ближе к вечеру снова заговорили про амортизаторы. Я слушал, а потом спросил:

— Можно мне попробовать помочь в этом вопросе?

— Да брось, сам Матвиенко не смог. Куда уж там нам, — махнул рукой Слава.

— А кто это Матвиенко? — спросил я.

— Это такой волшебник. Главный снабженец Академии наук. Он чёрта лысого может из-под земли достать, — Артур объяснил, кто это.

— Он такой матёрый! Про него говорят, что хоть и не академик, но любого без лошади обскачет. Если что-то возможно достать — достанет, у министров с секретарями обкомов из-под носа уведёт. Про него такие истории ходили — охренеешь, — Слава жестикулировал руками.

— С краном помнишь? — он посмотрел на Артура.

— Ага. Расскажи.

— Матвиенко может решить любые проблемы. Для него не существует никаких преград. Академия наук строила девятиэтажный жилой дом хозспособом, и был необходим башенный кран. А где его взять. У Госстроя всё на два года вперёд расписано. Надо подавать заявку и ждать. А ждать не можем, нужно осваивать участок, который под это здание выделили.

— Да, там ещё была какая-то заваруха, что если до конца года не начинаем строительство, то участок забирают, — добавил Артур.

— В общем, тыр-пыр, восемь дыр — туда письма, сюда письма. Ничего не помогает. Тогда Матвиенко берёт деньги, коньяки, икру, балыки и мчится в Рыбинск на крановый завод.

В гостинице знакомится со снабженцем из Ташкента, тот за краном приехал. Контролировать погрузку. Завод что-то опаздывает, снабженец сидит у администратора, телефонизирует продление командировочных. Уехать, пока не получит, не может.

А у ташкентца горит получение по министерской квоте оборудования для горно-обогатительного комбината. Его в Дагестан грозятся передать, потому что махачкалинцы всех подмазали и собираются «бортовать» узбеков. Узбек плачет.

Узбекам-то кран сейчас совсем не нужен, у них стройка только через два года. А вот за оборудование для ГОКа всем головы поснимают — его делали почти пятилетку. Что делает наш Матвиенко, выслушав узбека?

Правильно. Тут же находит подмосковный завод, у которого есть фонды прямо по заявке Махачкалы, обещает узбеку отгрузить всё, что полагается на ГОК, взамен просит отдать кран, ну то есть поменяться местами в очереди. Прикинь. С Дагестаном тоже перебазарил и всё порешал.

Вроде все предварительно согласны, но как это сделать? Он три дня, как бешеный, летает, как муха, по маршрутам Москва — Махачкала — Ташкент. Согласовывает всё в министерствах и управлениях, и вуаля — в итоге.

У нас башенный кран, у остальных оборудование. А самый смех, что он под шумок смог выписать на Академию наук три лишних автокрана и один бензовоз, про запас, на всякий случай.

Вон краны стоят за ангаром на площадке. Незаменимые машины оказались. Вот такие пироги, брат.

— Так что такому человеку достать амортизаторы — как два пальца об асфальт. Он нам всегда помогает, самый дефицит, резину импортную «Пирелли» или итальянские стартеры от «Фиата» на раз-два достаёт. У Николаича с ним хорошие отношения. Но тут говорит, что нет нигде амортизаторов. Придётся на заводских ездить. А это сам понимаешь…

Я прекрасно понимал, о чём речь.

Задача обычных заводских амортизаторов — сделать езду комфортной, а у спортивных совсем другая.

Они намного жёстче, и их можно регулировать. От жёсткости зависит, как машина реагирует на торможение и вхождение в поворот.

Чем больше «раскачивается» или накреняется кузов, тем более нестабильно движение. Тем сильнее центробежные силы стремятся выбросить машину.

Поэтому гонщику на «гражданских» амортизаторах приходится раньше тормозить при вхождении в поворот и дольше разгоняться при выходе.

Иными словами, у Соменко и команды почти не было шансов победить в предстоящей гонке.

Я посмотрел на ребят и заявил:

— Я достану Koni!