Если раньше плохие новости распространялись со скоростью звука,

то теперь они распространяются со скоростью передачи электрического сигнала.

Эрнст Кренкель, радист «Челюскина»

Твою ж дивизию! Каналья! Как хорошо, что я не прикоснулся к этому дурацкому перочинному ножику.

Только этого мне не хватало для полного счастья.

Я стоял в отделении милиции, в коридоре, куда меня доставили сразу после задержания. Вот повезло, как утопленнику, вытянул «счастливый» билет.

Мало того, что я должен был явиться в милицию после выписки из больницы по поводу угона и взятия меня на поруки, так теперь меня самого привезли ещё и из-за драки.

Повезло, так повезло. Но я ни о чём не жалею. Таких ублюдков, как Щукин, надо бить, как только они борзеют.

На меня составили протокол и велели ждать. Когда на улице опрашивали соседей, мнения разделились. Часть людей, узнав Щуку, рассказывала, что нож принадлежал ему и он с самого начала держал его в руках.

Другая часть утверждала, что я сам с ножом набросился на тех троих, но они его у меня отобрали.

Никогда не понимал, зачем говорить то, чего не было и сам не видел, искажать события, додумывать, строить догадки. Ведь от этого, как в моём случае, может зависеть судьба или жизнь другого человека.

Но к моему счастью (или несчастью — я пока не разобрался) в отделение приехал отец. Соседи позвонили маме, сообщили о драке, а она уже отцу.

Почему к несчастью? Ведь я должен быть счастлив от того, что пока не загремел в тюрьму.

Но я знал, что, лишив его «копейки», я принёс ему большое разочарование в жизни, а я не хотел делать его несчастным.

Меня очень удивило то, что он подключился к решению моих проблем. Обычно его не интересовало ничего, кроме машины с гаражом.

Сейчас он находился в кабинете начальника милиции и о чём-то с ним говорил.

Дело по угону оказалось в подвешенном состоянии: потерпевшая сторона заявила о полном возмещении ущерба, руководство автобазы хотело даже забрать заявление, но, похоже, что последняя моя драка всё перечеркнула.

Милиционер, оформлявший протокол, сказал, что я общественно опасен. Я так и не понял, говорил ли он это всерьёз или это у них из-за постоянного психологического стресса на работе такой циничный юмор.

По коридору расхаживали сотрудники милиции, не обращая на меня внимания, пока дверь кабинета начальника милиции не отворилась и меня не позвали.

— Ну, что же ты, герой? — за столом сидел очень крупный человек в милицейской форме, — не успел с угоном разобраться, уже людей начал калечить.

Он был очень полным и имел целых три подбородка. На плечах его кителя красовались погоны полковника. Он говорил басом, и казалось, что его взгляд прожигает меня насквозь.

Кровь прилила к голове, я чувствовал, что густо покраснел от стыда.

Но не это меня жутко смущало. Нет, конечно, я за секунду понял, кто сидит передо мной.

Масштабная во всех смыслах фигура. Уверен, что полковник пообломал клыки не одному матёрому волчаре, и наверняка кое-кому из них даже вырвал с мясом.

Меня выбивало из колеи присутствие в кабинете отца. Он сидел вполоборота ко мне, положив руки на спинку стула. Наши глаза встретились.

Его взгляд был холоден и, казалось бы, ничего не выражал. Но я знал, что за этим холодом скрыт упрёк и разочарование.

Я опустил голову. Мне было чертовски не по себе. Начальник милиции, наблюдая за этой сценой, продолжил:

— Чего голову опускаешь? Посмотри, посмотри отцу в глаза. В глаза смотри отцу, я сказал!

Какая-то неведомая сила прижимала мой подбородок к груди.

— А когда ты безобразничал, не думал, что придётся отвечать? Что теперь раскаиваешься?

Я кивнул. Теперь мне действительно моё желание что-то доказать слесарям в гараже и угон казались какой-то несусветной глупостью.

— Значит так. Благодари отца и носи его на руках за то, что он не поленился, привёз все твои грамоты и характеристики, копию приказа о зачислении в институт. Поверь моему богатому опыту, такой отец есть далеко не у всех. Это, — он с лёгким хлопком накрыл ладонью с толстыми пальцами протокол, лежавший перед ним на столе, — пока полежит тут. Но учти…

Он придвинулся к столешнице и, чуть повернув голову, уставился мне в глаза, замахал указательным пальцем:

— Ещё хоть одно мелкое происшествие: цветок в клумбе завянет, муха на окне сдохнет, если хоть кто-нибудь на тебя пожалуется — тут же пойдёшь на скамью подсудимых! Да и водительские права мигом потеряешь, я могу это устроить. Ты меня понял?

— Понял, товарищ полковник.

— Щукин кем тебе приходится?

— Он мой бывший одноклассник. Никем больше не приходится.

— Ты с ним заодно?

— Нет, у меня с ним как-то с самого начала не сложились дружеские отношения.

— Я давно на этого мерзавца зуб имею. Скользкий, как угорь. Но ничего, сколько верёвочке ни виться, жаба в голубя не превратится. Твоё счастье, что в вашем доме сотрудник проживает. Он в окно всё видел и слышал лично. Всё. Или в коридоре.

Мы шли домой молча. Каждый в своих мыслях. Выйдя от начальника милиции, не проронили ни слова. Когда мы уже подходили к подъезду, отец остановился и неожиданно спросил:

— За что ты этого своего приятеля бил?

— Он мне не приятель, плохое про маму сказал.

Отец поднял брови, потоптался на месте, потом пошёл к двери. Взявшись за ручку, он снова на мгновение остановился и, не оборачиваясь ко мне, тихо пробурчал:

— Правильно. За маму я бы и сам кому хочешь навешал.

Меня словно поразило громом. Такого в моей жизни ещё никогда не было. Отец всегда был со мной очень суров, и я никогда не слышал его одобрения или похвалы. Я не знал, как реагировать на эти неожиданные слова.

В тот момент я даже ощутил что-то наподобие духовной связи с ним. Но правда, совсем ненадолго.

Дома у нас произошёл разговор. Этого следовало ожидать. Я был готов объяснить свои действия, но не был готов к его жёсткой реакции.

— Вот теперь объясни мне, что это было? Какого ляда тебя потянуло на эту грёбанную автобазу? Какого беса ты угнал чужую машину и поехал на ней форсить по всей Москве? Гонщиком себя возомнил?

Он говорил спокойно, чеканя каждую фразу. Я его таким никогда не видел. Каждое слово звучало, будто гвоздь, вгоняемый в гроб.

Сестра с мамой, молча слушавшие всё это, вышли после первых десяти минут.

Отмолчаться не получилось. Что-то в наших взаимоотношениях кардинально поменялось. Это не была обычная нотация с фразами типа: «Ты о нас с матерью подумал?»

Отец хладнокровно требовал объяснений на каждый свой вопрос. Если я не мог или не хотел отвечать, то он задавал свой вопрос снова и снова.

Это было тяжёлое общение. Я пытался показать ему, что люблю автомобили так же, как он, болею ими, знаю о них очень многое и хочу посвятить им свою жизнь.

Но только уже не как автолюбитель, а как профессионал. Я почувствовал, что сморозил глупость.

Уже потом я понял, что это звучало, как высокомерие. Мол, «я, профессионал, знаю лучше и больше, чем людишки-автолюбители».

Но это никак не отразилось на лице отца.

— Вообще, так, — резюмировал он, — с автомобилями в нашей семье покончено раз и навсегда.

— Пап, как же покончено? Ты что? Меня же взяли в гоночную команду. Меня взяли на поруки, ты же сам знаешь. Только что с начальником милиции сам обсуждал.

— Я сказал, никаких машин, гонок! Никаких гоночных команд и автобаз! С меня хватит одной единственной гонки, которую ты всем нам устроил. Не хватало ещё выскребать твои останки из разбитого автомобиля. Слышать ничего не желаю. Слава Богу, ты ещё никого не угробил.

— Пап, ну тогда я людей подставлю. Там Игорь Николаевич Трубецкой за меня поручился. Он великий гонщик в прошлом и граф, то есть князь.

— Мне плевать на твоего князя и гонщиков. Пойдёшь и сам уладишь вопрос. Попросишь прощения, откупишься тортом или как там ещё, меня не волнует. Я запрещаю тебе заниматься гонками.

— Пап, ну ты же сам мечтал о машине всю свою жизнь. Ну вспомни себя. У меня такая же мечта…

— Ты что, оглох или русский язык совсем не понимаешь? Я тебе сказал — нет! Слава Богу, ты ещё не успел никого угробить.

Он резко встал со своего кресла, вышел и через минуту вернулся с двумя пустыми пыльными мешками из-под картошки. Протянув их мне, он приказал твёрдым голосом:

— Собирай всю свою грёбанную макулатуру.

— Какую макулатуру?

— Всё, что у тебя там связано с автомобилями.

— Ты имеешь в виду журналы?

— Я имею в виду всё! Начиная с фотографий, плакатов и книжек, заканчивая газетами и журнальчиками.

— Но…

— Никаких «но». На помойку!

— Пап, я понимаю, что доставил вам с мамой кучу бед. Мы потеряли машину, но я отработаю, я всё верну. Мы купим новую, поверь.

— Или ты сейчас всё несешь на помойку, или я сам это сделаю, а ты уберёшься из моего дома!

Я правда не ожидал такой жёсткости. Это была его месть. За утраченный «жигулёнок». Чёрт. Как мне было тяжело осознавать, что мне мстит собственный отец. Это было невыносимо, но я отправился исполнять его волю.

Если бы он дал мне время, то я мог бы обменять или продать свою коллекцию журналов и вполне приличную библиотеку автолюбителя. Но времени совсем не было.

Я с тяжёлым сердцем заполнил оба мешка. Когда я их вытащил в коридор в надежде отговорить его выбрасывать всё это богатство, он не дал мне ничего сказать.

— Подожди, — он ушёл в свою с мамой комнату и принёс свои автомобильные справочники, — вот, это туда же. Неси на помойку и не вздумай что-нибудь прятать.

— Я один два мешка не донесу.

— Ничего, сделаешь две ходки.

Я потащил тяжеленный мешок на улицу и оставил его у помещения, откуда мусоровоз каждое утро забирал отходы. Отец молча наблюдал за этим, сложив руки на груди и стоя у окна.

Я был уверен, что такое добро не пролежит до утра.

Пока я ходил и спускал второй мешок со своими любимыми журналами, первый уже успел испариться.

Всё произошедшее было настоящим ударом судьбы, который я решил встретить с достоинством.

Я был раздавлен, мне казалось, что отказ от мечты стать гонщиком был настоящей катастрофой.

Но всё, что нас не убивает, то нас не убивает. Я жив, мои близкие тоже. Я на свободе. А это главное. Я пытался себя этим утешить. Но легче на душе не становилось.

Мои отношения с родителями были мне дороже журналов. Отец сделал всё, чтобы моя жизнь не покатилась под откос.

Когда я вернулся и выглянул в окно, то увидел, как несколько мужиков дербанят мою коллекцию и чуть ли не дерутся между собой.

Мама с сестрой уже вернулись и пили на кухне чай.

— Поговорили уже с папой? — Да, поговорили.

— И что же он тебе сказал? — спросила мама.

— Сказал, что пора завязывать со всем этим: с машинами, с гонками.

Она видела, что мне это признание даётся тяжело.

— Ты дал ему слово?

— Я выбросил все книги и журналы по его просьбе. Мам, я не понимаю, как папа так может поступать?

Она вопросительно посмотрела на меня.

— Ну, он пытается избежать повторения этой ситуации с «Москвичом» в будущем, его можно понять.

— Я не про себя, а про него. Как так можно отказаться от дела всей жизни, от того, что очень любишь? Я понимаю, что всё произошло из-за меня. Но нельзя же так прямо по живому резать и себя наказывать.

— Не укоряй себя, что ни делается — всё к лучшему.

— Но ведь можно же было начать всё сначала?

— Ты ещё слишком молод, вырастешь — поймёшь. Время пройдёт, отец твой успокоится и смягчится. Может, и начнёт сначала.

Лично я сильно сомневался в том, что он успокоится и начнёт сначала. Но этого никто не знает.

Вообще так вышло, что единственный, кто в семье меня поддержал и понял — это сестра Натаха.

Когда мы с ней остались одни на кухне, она набросилась на меня с расспросами.

— Ну что там было? Ты на самом деле угнал у академиков гоночный «Москвич»? Я вообще не поверила, пока «папан» уехал на «Жигулях», а вернулся пешкодралом.

Моя сестрёнка была мировой девчонкой, мы делились многим, что не могли рассказать друзьям, а тем более родителям.

Мы с Таткой — большие друзья. Всё детство держались вместе: сначала она меня опекала в школе от неприятностей, а потом, когда я вырос и нарастил на кости мяса, мы поменялись местами. Теперь наоборот — я опекал сестрёнку и не давал её в обиду.

Она училась в Ленинграде на биофаке ЛГУ и приезжала на летние каникулы домой.

— Ага, чистая правда.

— Сумасшедший! Зачем ты это сделал? — она улыбнулась, обняла меня и чмокнула в щёчку.

— Да вот, всё как в поговорке — дурная голова ногам покоя не даёт. Видишь, что за ерунда вышла из-за того, что пытался каким-то левым пацанам доказать, что я крутой.

Я подробно рассказал о том, что произошло. Как мне отказали в месте механика, как я встретил Трубецкого, не зная, кто это такой. Как я решил отомстить и прятался в ремонтном боксе, ну и как завёл и уехал, заблудился. Как за мной погнался гаишник и как чуть не врезался в стоящие на аварийке машины на съезде на МКАД.

— Я тебе вот что скажу. Чтобы мама с папой не говорили, ты ни за что не расставайся с мечтой. Верь в неё, не сдавайся. Всё получится.

— Ты мне предлагаешь нарушить слово, которое я дал отцу? Он же меня вытащил за шкирку из тюряги.

— Понимаешь, сейчас, когда все на взводе — это как открытая рана. А через полгода всё уляжется, забудется. Они по-другому на всё смотреть будут. Слава Богу, ты жив, а всё остальное можно исправить.

Ещё я ей рассказал про Щуку и всё, что произошло. Не стал акцентировать внимание Татки на его интересе к Насте, просто сказал:

— Если этот Щука будет подкатывать на хромой козе к Насте, пусть она его смело отшивает и звонит тут же мне.

— Кто, этот шибзя? Я тебя умоляю, она сама с этим малолеткой справится. Но спасибо, что предупредил. А по машинам не грусти, я точно знаю, что мой брат будет одним из лучших гонщиков СССР.

Как назло, после всего разговора с Таткой и всего, что произошло, мне снился сон про гоночные соревнования. Я немного старше и выгляжу иначе, но я знаю, что это я. Всё по-другому, словно дело происходит в будущем.

Вечер или ночь. Я крепко держусь за руль, ревёт двигатель, нога выжимает педаль газа, которая упёрлась в пол.

Потом вижу себя как будто со стороны.

Я несусь в нереально красивой машине с какими-то надписями с невероятной скоростью к финишной прямой, обгоняя других, как стоячих.

Дорога хорошо освещена. Я не видел раньше такого света.

Глянцевая краска машины зеркально отражает ослепительные вспышки.

Это один за другим мимо проносятся столбы с подвешенными на них яркими фонарями.

Трибуны со зрителями, мелькнувшие слева, моментально остаются где-то позади. А впереди — человек, размахивающий клетчатым чёрно-белым флагом, таким же, как шахматная доска. Я проезжаю мимо него и начинаю тормозить. Я победил, я первый, душа полна восторга.

Когда машина останавливается, я вылезаю из салона, но не через дверь, а через окно. Потом снимаю шлем, встаю на пьедестал и смотрю в небо. Чувствую себя чемпионом. Это ни с чем не сравнимое ощущение.

Справа и слева от меня стоят двое моих друзей, нас поздравляют, нам приятно. Потом мне вручают огромную бутылку шампанского. Сначала я не понимаю, что с ней делать, и я, как избалованный подросток, взбалтываю и начинаю поливать окружающих.

Я вижу десятки красивых лиц и великолепных автомобилей.

Все смеются и хотят попасть под брызги. Кроме одного человека в толпе. Он совсем не улыбается и сурово смотрит на меня. Это мой отец.

От этого холодного взгляда я проснулся. Прекрасный сон испарился, я вновь очутился в нашей московской квартире.

Отцовская фраза «никаких грёбаных гонок!» никак не хотела ужиться в моей душе с только что испытанным чувством победы.

Мне предстояло сходить на автобазу Академии Наук, найти Трубецкого и рассказать о своём отказе от места в команде.

Я проснулся рано и вышел из дома, не позавтракав — решил прийти на автобазу к открытию смены.

Так мне не пришлось бы искать способы, как проникнуть на территорию, ведь у меня по-прежнему не было телефона Трубецкого.

Утренняя прохлада, яркое московское солнце и голубое небо настроили меня на положительный лад.

Несмотря на все проблемы и сложности последних дней, я отправился в гараж Академии Наук в бодром расположении духа.

Поливальная машина, проезжающая по широкой улице 50-летия Октября, снимала слой пыли, накопившийся за предыдущий день.

В брызгах воды, исходящей из форсунок тонкой стеной, отражались цвета радуги.

Люди спешили на работу, открывались магазины и газетные киоски, а городской транспорт: автобусы, трамваи и троллейбусы развозили москвичей и гостей столицы по своим делам.

До автобазы можно было проехать на автобусе, до неё всего пара остановок, но я по своему обыкновению шёл пешком.

У меня не было денег на транспорт, но это меня никогда не смущало. Иногда с пацанами мы цеплялись за лестницы сзади троллейбусов и так ездили зайцем, но я давно уже вышел из этого возраста и не мог себе такого позволить.

Минут через пятнадцать я дошёл до ворот предприятия. И вовремя. Когда я подходил к проходной, то увидел, как на стоянке перед автобазой паркуются легковые машины.

Некоторые счастливчики приезжали на работу на личном транспорте. Таких — единицы, и Николай Соменко был одним из них. Он вышел из ярко-красной «трешки» «Жигулей», запер дверь на ключ и направился в сторону домика с охраной.

— Николай! Подождите! — закричал я, переходя на бег, — подождите меня, пожалуйста!

Но единственный гонщик команды Академии наук никак не отреагировал на мой вопль.

Соменко или усердно делал вид, что не замечает меня и погружён в свои мысли, или он действительно не расслышал.

Через несколько секунд он скрылся в здании проходной.

Въездные ворота автобазы пока были закрыты. Я попробовал рассмотреть, куда он направился, в просвет между створками, но его уже и след простыл.

У меня было такое чувство, что он по-прежнему испытывает ко мне глубокую неприязнь. Ну и хрен с тобой, Соменко. Мне от тебя не холодно, ни жарко, тем более, что я завязал с автоспортом.

Немного поразмыслив, я решительно направился к сторожу в помещение проходной автобазы.

— Здравствуйте, а Трубецкой Игорь Николаевич уже приходил? — обратился я к дедульке в форменной «вохровской» фуражке.

— Нет ещё, не было его пока. А не тот ли ты пацан, который «Москвич» угнал? — он посмотрел на меня с прищуром.

Отпираться было бессмысленно. Он узнал меня, потому что дежурил в тот злополучный день.

— Тот самый.

— Да как же тебе не совестно было такое учудить⁈

В следующие пару минут я выслушивал воспитательную лекцию о том, что я ни на что не гожусь в этой жизни и своём низком моральном облике.

Я молча слушал и не пытался оправдываться или огрызаться, как это делали бы некоторые мои сверстники. Натворил — отвечай.

К счастью, эта пытка длилась недолго. У меня за спиной появился Игорь Николаевич.

— Александр Сергеевич, доброе утро. Как вы себя чувствуете? Вы всё же решили присоединиться к нашей команде? Фёдор Степанович, — он с вежливой улыбкой обратился к сторожу, — пропустите, он со мной.

Я кивком поздоровался в ответ, хотел было возразить, но «вохровский» дед не дал мне этого сделать.

— Эк, вы его уважили. Пропуск пусть выписывает, ваш Александр Сергеевич, — он указал на тёмную квадратную нишу в стене с закрытым окном бюро пропусков.

Трубецкой посмотрел на часы. Стрелки показывали без пятнадцати восемь.

— Вот как мы поступим: дождитесь открытия бюро пропусков, а потом выпишите пропуск к Трубецкому и приходите в шестой бокс, туда, где мы с вами встречались в крайний раз. Я как раз пока чай поставлю, а там и побеседуем.

— Я хотел вам сказать, Игорь Николаевич… — ком подступил к горлу.

Но он улыбнулся, похлопал меня по плечу.

— Позвольте мне оставить вас. За чаем всё расскажете, Александр Сергеевич.

И направился на территорию автобазы.

Каналья, я мысленно поругал себя за нерешительность. Ну что же, чай так чай.

Я простоял до открытия. Работники автобазы потянулись рекой. В какой-то момент…

Ровно в восемь оконце из коричневого ДСП с фактурой под дерево отворилось. В глубине бюро пропусков за канцелярским столом сидела полная кучерявая женщина неопределённого возраста, которая выписала мне пропуск.

Дед, прочитавший лекции о моём образе, порочащем весь советский комсомол и страну в целом, даже не взглянул на прямоугольный желтоватый листок с моей фамилией и временем посещения.

Когда я подходил к боксу, то увидел напротив какую-то непонятную груду металла.

Я даже не сразу узнал разбитый в адский хлам «Москвич». Теперь я понял, почему Трубецкой сказал, что я родился в рубашке.

Крыша машины была срезана. Видимо, её резали, когда доставали меня из салона.

Переднее правое колесо вырвано вместе с мясом и рычагом. Колесо и крыша лежали тут же поодаль.

Вообще передняя подвеска была полностью уничтожена.

Измятые бока «Москвича» выглядели так, словно сделаны из фольги, которую комкал великан.

Морда сплюснута в гармошку, как у породистого английского бульдога. Почти оторванный покорёженный до неузнаваемости капот висел на соплях. Радиатор в лепёшку, алюминиевый блок расколот. От него отвалился треугольный кусок размером с ладонь.

Через зияющую дыру и остатки вытекшего масла можно было разглядеть внутренности движка. Сразу угадывался контур гильзы.

Мне тут же во всех деталях вспомнилась моя авария. Ещё я попробовал представить, что почувствовал бы, если бы «Москвич» был бы моей спортивной машиной, и я оказался бы на месте Николая Соменко накануне важных соревнований.

Пожалуй, я был бы готов линчевать угонщика.

— Поверьте мне, Александр Сергеевич, её не восстановить. Всё, что можно было снять на запчасти, мы уже почти сняли. Там даже от заднего моста мало что осталось, она под списание. На металлолом, — услышал я голос Трубецкого из-за спины, — идёмте пить чай.

Я обернулся и увидел его добрую улыбку.

— Игорь Николаевич, я пришёл сказать, что не могу вступить в вашу команду, простите меня.

— Вот как? Могу предположить, что у вас семейные разногласия на этот счёт.

— Мой отец категорически против.

— Что же, эта ситуация мне знакома. Мой папа́, — он сделал ударение на последний слог, — тоже считал мои увлечения лыжами, велосипедами и автомобилями абсолютно глупыми занятиями.

— Почему?

— В нашей семье эти занятия считались грубыми и недостойными благородного мужа. Представитель рода Трубецких обязан был реализовывать себя в интеллектуальных сферах.

— Но ведь скачки — это спорт аристократов?

— Семья может владеть лошадьми, но быть жокеем — постыдно.

И тут я оглянулся и увидел её! Нашу «копейку». Она стояла на яме в боксе и уже была принаряжена гоночными полосами и номерами на дверях и капоте.

Наш «жигулёнок», обутый в новую резину с широким профилем, призывно сверкал хромированной решёткой радиатора и ободками вокруг фар.

Автомобиль словно улыбался мне, как старому доброму приятелю.

Лучше бы я этого не видел. Дыхание спёрло, и в висках застучало. В этот момент я всеми клетками своего организма желал стать гонщиком.