Социально-экономическое и политическое положение Кореи на протяжении XVI в. неуклонно ухудшалось. В тяжелых условиях оказались все отрасли хозяйства, но особенно ощутимым был упадок земледелия. Сократился пахотный фонд страны: к концу XVI в. в нем числилось немногим более 1,5 млн. кёль (почти на 200 тыс. кёль меньше, чем в середине XV в.). Вероятно, на самом деле он был еще меньше, поскольку тогда значились обрабатываемыми многие участки, уже брошенные крестьянами. Участившееся их бегство уменьшало облагаемое налогом земледельческое население. Ирригационная система пришла в еще большее расстройство: часть сооружений перешла в частные руки, и отведенная под них земля не всегда использовалась по назначению, другие подолгу не ремонтировались и постепенно разрушались, новых же строилось мало.

Корея вновь и вновь переживала стихийные бедствия, неурожаи, эпидемии. Средств, которые собирала с населения казна, едва хватало на текущие расходы. Не было возможности создавать резервные накопления, регулярно выплачивать жалованье чиновникам и служилому люду, оказывать традиционную помощь голодающим и пострадавшим от стихийных бедствий.

Экономические трудности подтолкнули развитие в Корее внутренней торговли. Нехватка в городах продовольствия, топлива, фуража, а в деревнях — орудий труда, предметов первой необходимости побуждала людей заняться торговлей, издавна считавшейся недостойной профессией. Для многих она была способом хоть как-то обеспечить свое существование. Группы мелких торговцев, бродящих по дорогам страны, толпящихся на городских улицах и сельских околицах, стали непременным атрибутом корейской действительности. Роль денег выполняли специальные листы бумаги (чохва) и дешевые ткани, но чаще всего по-прежнему производился натуральный обмен. Появились богатые торговцы, монополизировавшие куплю-продажу ходовых товаров или все операции в отдельных районах. Благодаря своему могуществу они пополняли ряды местной элиты.

Новое крупное явление экономической жизни Кореи — формирование местных рынков. Если прежде они имелись лишь в нескольких городах (Сеул, Пхеньян, Кэсон и др.), то с середины XV в. начали возникать в уездах провинции Чолла. В XVI в. рынки функционировали уже в трех южных провинциях (Чолла, Кёнсан, Чхунчхон), постепенно продвигаясь далее на север. Власти безуспешно пытались воспрепятствовать их распространению, видя в них «притоны» для бродяг и разбойников. Возражая против этого, видный чиновник и философ Ли Хван в 1547 г. убеждал вана Мёнъджона, что у народа нет иной, кроме рынка, возможности обмениваться средствами существования и тем помогать друг другу. С середины XVI в. было разрешено устраивать торги 2–3 раза в месяц, причем обязательно в единые для всех дни, чтобы не допускать таким образом хождения «праздных людей» с рынка на рынок.

Сложная ситуация в экономике отражала продолжавшееся в XVI в. разложение феодальной общественной системы, созданной в Корее реформами конца XIV — первой половины XV в. Как и прежде, его основу составлял двуединый процесс: укрепление и расширение частной феодальной земельной собственности при параллельном ослаблении государственной собственности на землю. Последнее проявилось, в частности, в постепенной потере государством контроля над земельным фондом страны. В конце XV — первой четверти XVI в. удалось провести всего несколько выборочных проверок его состояния в центральных и южных провинциях. Лишь в 1577 г. была сделана попытка организовать новую всеобщую перепись земель. Но она провалилась в самом начале из-за саботажа не заинтересованных в ней местных чиновников и сопротивления крестьян, опасавшихся, что перепись принесет им дополнительные поборы.

Одновременно происходило сокращение владений государства. Существенный урон несли все их категории, но особенно те, что предназначались на содержание местных учреждений. Выделенные им участки обслуживали преимущественно личные потребности чиновной верхушки, фактически утрачивая ведомственную принадлежность. Все более активно расхищались земли военных поселений (тунджон), которые должны были поставлять средства органам управления армией и флотом, гарнизонам крепостей и военных портов. Местные правители либо сами незаконно присваивали их, либо ради карьеры под разными предлогами передавали столичным «влиятельным лицам». Возникшую таким образом нехватку средств, как обычно, старались возместить реквизициями у окрестного населения. Прогрессирующее сужение принадлежавшего государству земельного фонда негативно сказывалось на эффективности административной системы, ослабляло обороноспособность страны.

Численность и аппетиты бюрократии росли, возможности же государства обеспечивать ее должностными наделами (чикчон) продолжали уменьшаться. Из-за неурожаев казна несколько раз (в 1512, 1525, 1534 гг.) была вынуждена прекращать на время выплату чиновникам причитавшихся им поступлений с этих земель. Наконец, в 1556 г. (некоторые авторы называют 1557 г.) пришлось вообще ликвидировать должностные наделы. С этого времени их перестали выдавать. Но, судя по отсутствию сведений о конфискациях, полученные прежде наделы навсегда остались у их владельцев. Тем самым во второй половине XVI в. завершилась история служебного землевладения, составлявшего на предшествующих этапах важный элемент феодальной земельной системы в Корее.

Обратная сторона отмеченных выше явлений — неуклонный рост частной феодальной земельной собственности. В этом отношении тон задавала царствующая семья, любыми способами расширявшая свои владения. Управлявшее ее имуществом ведомство Нэсуса, не довольствуясь официальными пожалованиями, скупало земли для членов семьи вана и их родственников на средства, взятые из казны или полученные от ростовщических операций. Не гнушалось оно также мошенническими сделками и прямыми захватами собственности государства и отдельных лиц. Присваивались не только пахотные и лесные угодья, но даже прибрежные участки моря, используемые обычно населением для рыболовства.

Не отставали от правящего клана столичная знать, крупные чиновники в провинциях и уездах. Вызванные нехваткой земли у государства сокращение ванских пожалований и ликвидация должностных наделов приводили к попыткам чиновников расширять свои владения посредством скупки, различных махинаций с ведомственной собственностью, насильственных акций против тех, кто не мог отстоять свое имущество. Нередкими стали случаи, когда одному или нескольким хозяевам принадлежала пахотная земля целого уезда, население которого из-за этого теряло средства существования и разбегалось. Захватывались также леса, луга, камышовые заросли, места рыбной ловли. Так, в Сеуле в 1554 г. возникли трудности с топливом, поскольку к тому времени все леса на расстоянии 30 ли от города оказались в частных руках и резко подскочила цена на дрова.

Еще более упрочились экономические позиции буддийской церкви. Повсеместно строились новые монастыри и молельни, росла численность монахов. Соответственно увеличивались монастырские владения, главным образом за счет пожертвований. Особенно благоприятной для буддизма в Корее была середина XVI в., когда ван Мёнъджон оказывал ему активное покровительство: десятки монастырей получили от него земли и разнообразные привилегии. В 1566 г. монастырская собственность подверглась частичной конфискации, которая, впрочем, слабо на ней отразилась. К концу XVI в. в Корее, по неполным данным, насчитывалось около трех тысяч монастырей и различных молелен, многие из которых имели обширные владения и большое число монахов. В совокупности монастыри являлись влиятельной группой земельных собственников.

С середины XVI в. в Корее начали возникать «храмы славы» (совон), посвященные памяти наиболее видных конфуцианских деятелей. Каждый из них сочетал в себе центр изучения и комментирования трудов данного деятеля, место проведения празднеств и церемоний, школу для местных детей. К началу XVII в. в стране было уже 102 «храма славы», превратившихся в важные органы пропаганды конфуцианства, а заодно — в политические клубы местных его сторонников.

Создавались они отчасти на средства, полученные в дар от вана, но в гораздо большей степени — на пожертвования состоятельных жителей. Немалую долю приобретенного таким образом имущества составляла земля, благодаря чему «храмы славы», роль которых в идейно-политической жизни Кореи быстро возрастала, также становились богатыми землевладельцами. Рост крупной земельной собственности осуществлялся в значительной мере посредством поглощения мелких ее форм, что соответственно отражалось на положении и настроениях низших слоев господствующего класса. Но в целом мелкая феодальная земельная собственность сохраняла свои масштабы, поскольку ряды ее обладателей пополнялись разбогатевшими торговцами и ростовщиками, неранжированными служащими местных учреждений, деревенской верхушкой. Так постепенно размывалась прежняя сословная ограниченность феодального землевладения.

Пользуясь ослаблением введенных ранее правил, бесконтрольностью и коррупцией, упомянутые выше лица присваивали казенную собственность, покупали или отнимали чужие земли. Из их среды выходили тхохо — местные богачи, которые с XVI в. набирали в провинциях все больше сил и влияния. Они не только любыми путями наращивали свои владения, но и угнетали и грабили окрестное население, уклонялись от всех повинностей, не считались с властями и законом. Изданные в 1546-м и в последующие годы указы о наказании самых злостных тхохо не могли остановить их захватнических действий.

Разложение существовавшей с XV в. аграрной структуры, общее ослабление правопорядка открыли простор дальнейшему росту феодальной эксплуатации. Соответствующие изменения произошли в традиционной «триаде» повинностей. К началу XVI в. самопроизвольно прекратилась прежняя градация земельного налога в зависимости от урожайности и качества почвы. Установилась единая для всей страны ставка, считавшаяся некогда минимальной — 1/4 ту с каждого кёль. Произошло это не по чьей-то милости, а из-за обнищания крестьянских хозяйств, с чем нельзя было не считаться, а также из-за нежелания местных властей обременять себя хлопотами по строгому выполнению Податного закона 1444 г. (ежегодное определение категорий земли, урожайности, степени ущерба от стихийных бедствий и т. д.). Но и минимальная ставка (вкупе с другими повинностями) часто оказывалась непосильной для крестьян, принуждая их бежать из своих деревень. В 1521 г. официально числилось около 11 тыс. кёль брошенных земель, хотя их наверняка было больше (чиновники нередко не докладывали о них, боясь наказаний). Возникшие таким образом недоимки насильно взимали с соседей беглецов. Злоупотребления со сбором земельного налога с пустующих земель в XVI в. и позже получили большое распространение.

В начале XVI в. правивший Кореей князь (гун) Ёнсан, чтобы поправить дела казны, увеличил и без того разорительную натуральную подать с крестьян. По свидетельству современников, наименований ее видов было тогда «как шерстинок у вола». В 1544 г. податной реестр несколько сократили, в последующее время делались частичные послабления отдельным провинциям и уездам. Однако мелкие уступки затем возмещались с лихвой, и к концу XVI в. перечень и объемы податей были столь же велики, как и прежде. Особенно тяжелыми стали «подношения государю», включавшие зачастую даже то, что в данной местности не производилось. Местные власти собирали с жителей дополнительные средства, чтобы через торговцев приобрести недостающее в других уездах. В XVI в. этот способ получил широкий размах, породив своеобразную систему податных откупов. Население лишали возможности самому поставлять даже то, что было в его силах. Вместо него все необходимое вносили в казну торговцы, которые вместе с чиновниками затем брали с людей в несколько раз больше потраченного. Подати становились все более невыносимыми. С середины XVI в. выдвигались предложения заменить основную их часть умеренным рисовым налогом, используя полученные от него средства на покупку казной нужных товаров. Но в ту пору эта идея не нашла поддержки.

Увеличились также число видов и интенсивность трудовой повинности. Ее продолжительность и тяжесть были столь велики, что крестьяне иногда не имели возможности обработать свои поля и властям приходилось полностью или частично освобождать их от земельного налога. Среди наиболее трудных была военная повинность, превратившаяся для не служивших в армии в еще один регулярный налог — «воинское полотно» (кунпхо). Нехватка средств на содержание войск побуждала чиновников, преследовавших и собственные интересы, искусственно раздувать списки плательщиков, повышать ставку налога. В 1537 г. ее сократили до 2 пхиль (около 40 м) ткани с человека в год, но все равно она вдвое превышала нормативы XV в. и осталась тяжелой (напомним, что в семье, как правило, имелся не один военнообязанный).

Непосильные платежи и повинности усугублялись ростовщической кабалой. Упадок земледелия усилил спрос на ссуду «возвратным зерном», но уменьшил возможности ее выдачи. Соответственно в государственных и частных ссудных конторах увеличивались проценты, выплатить которые обнищавшему населению было все труднее. Огромные размеры приняла многолетняя массовая задолженность по ссуде. Действовавшие с конца XV в. правила требовали отправлять в отставку начальников уездов, где накапливались крупные недоимки. Одновременно, чтобы предотвратить произвол чиновников, ограничили долю взимаемой прежней задолженности 30 процентами в год. Рост невыплаченных долгов еще более уменьшал предназначенные для ссуды накопления зерна, особенно у государства, не позволял проводить практиковавшееся прежде списание недоимок. Когда ван Мёнъджон решил в 1546 г. сократить по всей стране старые долги, он столкнулся с сопротивлением чиновников, ведавших финансами. Вану пришлось объяснить им, что невозможно собрать старые долги, поскольку приходится открывать государственные склады и кормить голодающих.

Следствием расширения частной феодальной земельной собственности, усиления эксплуатации являлось дальнейшее обезземеливание крестьянства. Об этом можно судить по замечанию чиновника одного из ведомств Лю Ока, высказанному в 1518 г. вану Чунъджону: «Вообще, существование народа зависит от его земли. Но богачи прибирают ее к своим рукам. Обнищавшие же люди продают ее, хотя раньше их земля передавалась от отца к сыну. Вот почему у богачей — межа за межой, а у бедняков негде даже шило воткнуть. Богатые становятся еще богаче, бедные — еще беднее. Никогда это не было таким сильным, как сейчас». Вынужденная продажа земли нередко происходила по принудительно заниженной цене и мало чем отличалась от обычного захвата.

Численность свободного крестьянства — главной социальной опоры средневекового корейского государства (оно в основном несло бремя налогов, податей и повинностей, службы в армии и т. д.) — постепенно сокращалась. Воспользовавшись некоторым оживлением буддизма, часть крестьян уходила в монахи. Другие превращались в бродяг. Многие крестьяне оставались на своих наделах в качестве арендаторов, и испольщина (пёнджак) вновь приобретала заметное место в корейской деревне. Часть бывших крестьян становились батраками у богачей. Но все больше росло число тех, кто насильно или даже по своей воле попадал под «покровительство» местных влиятельных лиц, пополняя категорию частных ноби (крепостных). В частные руки стремились перейти и казенные ноби. Как бы ни было там тяжело, все же люди предпочитали иметь дело с одним эксплуататором, а не со сворой чиновников.

Росту «подлого» сословия способствовало законодательство конца XV в., вводившее при смешанных браках передачу крепостной зависимости не только по материнской, как полагалось прежде, но и по отцовской линии. В течение XVI в. при дворе несколько раз обсуждались предложения отменить это новое правило, закрывавшее один из каналов пополнения свободного крестьянства и отражавшееся на обороноспособности страны. Однако интересы крупных землевладельцев, нуждавшихся в зависимой рабочей силе, преобладали, и такие предложения неизменно отвергались.

Народные массы Кореи оказывали нарастающее сопротивление угнетателям, чаще всего путем подачи коллективных жалоб и протестов, бегством в глухие места (на севере — даже за пределы пограничных рек Амноккан и Туманган). Но нередко приходилось браться за оружие. Главной ареной восстаний были центральные и южные провинции, где активнее всего происходили отмеченные выше социально-экономические процессы. Иногда здесь создавались крупные повстанческие отряды. Один из них, действовавший в 1515 г. в провинции Чолла, насчитывал более 440 человек. В 1530 г. восстание охватило провинции Кёнги, Чхунчхон и Чолла. Возглавляемые крестьянским вожаком Сунсоком отряды отражали нападения местных правительственных войск, отдельные группы восставших даже проникали в Сеул. Когда эти отряды были разгромлены, помимо Сунсока и 39 его сподвижников (вероятно, командиров отрядов) власти выявили еще несколько сот повстанцев.

С середины XVI в. восстания в Корее участились. Особенно напряженной была борьба в западной провинции Хванхэ. Возникшие здесь в 1557 г. отряды, руководимые О Нинсоком, сражались с карателями в ряде уездов. Однако, разбив их, власти не добились спокойствия. В 1559 г. восстание вспыхнуло вновь, на этот раз во главе с Лим Ккокчоном (Заикой Лимом). Его отряд во взаимодействии с другими совершал набеги на уезды Хванхэ и соседних провинций, доходил даже до столицы, нападая при этом на правительственные учреждения и дома богачей, освобождая узников из тюрем, перехватывая обозы и т. д. Поддержка населения помогала укрыться от преследований, отразить натиск карателей. Так, в конце 1560 г. повстанцами был рассеян отряд правительственных войск (500 солдат) под командованием присланного из Сеула военачальника. Двинув против восставших еще более значительные военные силы, правительство использовало и иные меры: отменило в провинции Хванхэ земельный налог, согнало местное население и заблокировало отряд Лим Ккокчона. Но и эти меры были малоэффективны. Только измена одного из помощников командира повстанцев решила исход борьбы. Длившееся около двух лет восстание Лим Ккокчона считается крупнейшим в XVI в. После его подавления в разных районах Кореи не прекращались народные волнения.

Ухудшение положения страны вызвало дальнейшее обострение противоречий в среде господствующего класса. На первый взгляд две враждующие группировки — хунгупха (сторонники ортодоксального конфуцианства) и сарим (неоконфуцианцы) — расходились в трактовке вопросов вероучения, но на самом деле первая из них отражала интересы столичной знати, вторая — провинциального чиновничества. Они боролись между собой, прежде всего, за власть и привилегии, а также спорили и по вопросам управления страной. В конце XV в. группировка сарим, пользовавшаяся тогда влиянием при дворе, в результате интриг противников была отстранена от власти, многие ее члены казнены, отправлены в ссылку, их имущество конфисковано.

Занимавший в то время престол князь Ёнсан — одна из наиболее одиозных фигур среди феодальных правителей Кореи (последующие поколения даже не признали его ваном). Неуравновешенный и жестокий, он вел разгульный образ жизни и прославился тем, что приказал снести все здания в радиусе 30 ли вокруг Сеула, чтобы устроить охотничьи угодья. При нем резко возросли все виды поборов, процветали коррупция и произвол, жертвами которых нередко становилась и столичная знать. В 1506 г. группировка хунгупха свергла Ёнсана. Однако ее засилье при дворе довольно скоро начало тяготить нового вана, Чунъджона, и в 1515 г. он приблизил к себе нескольких молодых деятелей из группировки сарим во главе с видным конфуцианским философом Чо Гванджо.

Выражая общее недовольство быстрым ростом крупной земельной собственности, представители сарим в 1517 г. развернули при дворе дискуссию о необходимости аграрных преобразований. Выдвинутая ими утопическая идея возврата к уравнительному надельному землевладению (за образец предлагалась система «равных полей» в танском Китае) после ряда обсуждений была отвергнута. Лишь в 1518 г. им удалось склонить вана к тому, чтобы установить предел (50 кёль) для вновь создаваемых владений (тех, что уже имелись, указ не затрагивал). Через год этот предел понизили в пять раз. Хотя решения, вырванные у вана группировкой сарим, не были практически исполнимы и оставались на бумаге, они, тем не менее, всполошили крупных земельных собственников, которые перешли в наступление. В 1519 г. Чо Гванджо и несколько десятков его соратников, обвиненные в покушении на власть вана, были казнены.

Соперничество двух группировок продолжалось и впоследствии с переменным успехом. Позиции сарим все же оказались более перспективными, так как ее поддерживали набиравшие силу провинциальное чиновничество, разбогатевшие местные землевладельцы, а кроме того, ее опорой был растущий в сфере идеологии и политики авторитет неоконфуцианства. Во второй половине XVI в. многие уже называли себя его сторонниками, даже потомки деятелей хунгупха, и сарим заняла господствующее положение, утратив при этом былой радикализм. Однако мир и стабильность длились сравнительно недолго. Постепенно снова разгорелась борьба за власть, в ходе которой формировались крупные группировки (их называли теперь «партиями») столичных и местных чиновников, землевладельцев, конфуцианских ученых, объединенных родственными и дружескими узами. На поверхности это выглядело как противоборство из-за толкования конфуцианских догм.

В 1575 г. произошел первый раскол сарим на две враждующие «партии»: «западников» и «восточников» (наименования связаны с расположением районов Сеула, где проживали лидеры). Сначала преобладали «западники», затем «восточники». Последние в 1591 г. сами распались на «северных» и «южных», разойдясь во мнениях о том, как поступить с отстраненными «западниками». Увлеченные борьбой за власть и препирательствами по пустякам, деятели этих «партий» уделяли все меньше внимания реальным потребностям государства. Внутренние трудности Кореи сочетались с ухудшением ее внешнеполитического положения. На севере продолжались опустошительные набеги чжурчжэней. В 1540 г. удалось окончательно вытеснить с корейской территории ту их часть, которая обитала возле Амноккана. Одновременно корейские войска перешли за Туманган и нанесли удар по находившимся здесь племенам.

Некоторое время на границе сохранялось спокойствие, но с начала 80-х годов возобновились нападения чжурчжэней из-за Тумангана. В организации сопротивления отличился выдающийся корейский военачальник Ли Сунсин. Неспокойно было и на юге Кореи, где японские поселенцы в трех открытых для них портах (Пусан, Нэипхо, Ёмпхо) отказывались подчиняться местным властям. В 1510 г. произошло восстание, поддержанное присланным с Цусимы отрядом. Подавив его, корейское правительство затем ограничило на этой территории японскую торговлю, несколько раз было вынуждено прерывать все сношения с Японией. В 1555 г. японская эскадра (более 60 кораблей) совершила пиратский налет на побережье провинции Чолла, но была разгромлена. Владетель Цусимы выдал Корее головы пиратских предводителей и такой ценой выхлопотал ее согласие на возобновление торговли (с допуском не более 50 японских кораблей в год).

Ослабленная в экономическом и военном отношениях, раздираемая междоусобицами при дворе — такой была Корея к началу 90-х годов XVI в., когда вспыхнула тяжелейшая в ее истории война. Правитель Японии Тоётоми Хидэёси, лелеявший планы захвата Китая и создания империи на Дальнем Востоке, не скрывал своих притязаний на Корею. Однако корейские высшие сановники, занятые внутренними дрязгами, отмахивались от тревожных сообщений и не занимались подготовкой страны к обороне. Незначительные по масштабам меры попытались предпринять лишь тогда, когда было уже поздно.

Весной 1592 г. японские войска (в общей сложности свыше 200 тыс. человек) в несколько приемов высадились на юго-восточном побережье Кореи (по корейскому календарю 1592 год — это год имджин, потому и война названа Имджинской). Малочисленные гарнизоны и население Пусана и Тоннэ оказали им отчаянное, но безуспешное сопротивление. Тремя мощными колоннами японская армия устремилась на север. Известия о ее вторжении повергли Сеул в растерянность. Навстречу ей спешно послали несколько военачальников с задачей задержать противника у горных перевалов на пути к столице. Но те не сумели собрать достаточное количество войск, укрепиться на выгодных позициях, подготовиться к бою и были наголову разбиты. Дорога на столицу оказалась открытой для врага.

Рис. 14. Имджинская война (1592–1598).

Тогда сеульские власти вызвали войска из провинций, намереваясь организовать оборону. Вести о разгроме авангардных сил породили в городе панику, прежде всего, в правящих кругах. Под покровом ночи ван Сонджо, его семья и ближайшие придворные тайно покинули столицу, бросив ее на произвол судьбы. Трусливое бегство правителей возмутило жителей Сеула, которые сожгли здания нескольких дворцов и ведомств, уничтожив при этом списки казенных и частных ноби. Когда ван и его сопровождение прибыли в Кэсон, их с плачем и гневными упреками встретила толпа, забросавшая беглецов камнями и комьями грязи. Чтобы успокоить население, вану пришлось отправить в отставку ряд министров. Затем двор перебрался в Пхеньян.

Японская армия в сравнительно короткий срок достигла Сеула и заняла его без боя. Корейские военачальники, на которых ван возложил оборону столицы, не смогли ее организовать и бежали. Срочно набранное в трех южных провинциях 50-тысячное войско, поспешившее на выручку, на подступах к столице было разбито, во многом из-за бездарности командиров. Проведя некоторое время в Сеуле и основательно его разграбив, японская армия двинулась дальше. Возле р. Имджинган она впервые столкнулась с серьезным сопротивлением корейских войск. Его удалось преодолеть лишь с помощью военной хитрости (инсценировав отступление и заманив корейцев на южный берег реки). Завладев Кэсоном, японская армия разделилась на две части: одна направилась на северо-запад, другая — на северо-восток.

Едва японские передовые отряды подошли к р. Тэдонган, ванский двор переместился из Пхеньяна в пограничный Ыйджу, рассчитывая в дальнейшем укрыться в Китае. Жители Пхеньяна и находившиеся здесь войска, брошенные на произвол судьбы бежавшими военачальниками, мужественно защищали город, но не смогли его удержать. Здесь, в Пхеньяне, японское наступление на северо-запад было приостановлено. Прибывший из Китая на помощь корейцам пятитысячный отряд пытался освободить Пхеньян, но был разбит. Между тем вторая часть японской армии с боями продвинулась на крайний северо-восток, вплоть до корейско-китайской границы.

Отмеченные выше внутренние факторы, а также лучшая подготовленность и оснащенность оружием японских войск (мушкеты против луков со стрелами у корейцев) предопределили неудачи Кореи на начальном этапе войны. Но японская армия не была всесильна. Несмотря на большую численность, она смогла держать под контролем только крупные города и прилегающие к ним районы по пути своего продвижения. Остальная территория страны в той или иной мере оставалась в ведении корейской администрации, а в самую южную провинцию — Чолла захватчикам вообще не удалось прорваться.

В ряде мест сохранились отдельные подразделения правительственных войск, способные дать отпор захватчикам. Не занятая противником территория постепенно стала оплотом начавшегося после первоначальной растерянности сопротивления корейцев. Его наиболее боевую часть составило народное ополчение Ыйбён («Воины справедливости»), возникшее в тылу японской армии еще на ранней стадии войны. В числе первых были отряды конфуцианских деятелей Квак Чэу, Чохона и др. Нередко ополчение приходилось создавать вопреки воле местных властей, боявшихся вооружать население. Действуя в трудных условиях, ополченцы сумели отбить у врага несколько уездных городов, вдохновляя тем самым силы народного сопротивления.

Если на суше армия Кореи терпела поражения, то на море складывалась совсем иная ситуация.

Две корейские эскадры, размещавшиеся у берегов провинции Кёнсан, где началась японская агрессия, из-за трусости и нераспорядительности своих командующих (Пак Хона и Вон Гюна) сразу же были разбиты, однако в провинции Чолла сохранились еще две эскадры. Их возглавил упоминавшийся ранее военачальник Ли Сунсин, организовавший взаимодействие с сухопутными войсками провинции. Уже через месяц после начала войны руководимый Ли Сунсином флот нанес удары по японским базам на побережье и островах, потопив 42 корабля. Затем у порта Норянджин на о-ве Намхэдо были уничтожены еще 12 крупных японских кораблей. В этом бою с корейской стороны впервые участвовали «корабли-черепахи» (кобуксон) — подвижные гребные суда, покрытые металлическим навесом, предохранявшим экипаж от обстрела, и имевшие в общей сложности более 70 пушек. В ряде последующих сражений флот Ли Сунсина снова нанес большой урон противнику (тот потерял свыше 150 кораблей), лишив его возможности продвинуться на запад, поддержать с моря свои сухопутные войска, пополнить резервы. Завершились летние операции корейского флота дерзким прорывом в Пусан — базу главных японских морских сил, где было сожжено еще более 100 кораблей.

Наряду с успехами корейского флота ширилась борьба ополченцев. Летом и осенью 1592 г. их боевые действия охватили все провинции страны. Война с японскими захватчиками стала в Корее в полном смысле слова общенародной. В ней участвовали все слои населения, но, естественно, в первую очередь крестьяне, городские низы, люди «подлого» сословия. Большую активность проявили буддийские монахи. Отрядами командовали местные военные и гражданские чиновники, конфуцианские ученые, буддийские деятели, простолюдины. Помимо названных выше прославились Квон Июль, Ко Гёнмён, Пак Саджэ, Ким Мен, Ким Хэ, Ким Симин, Сосан дэса («отец Сосан») и многие другие. Отряды часто объединялись в крупные формирования, наносившие ощутимые удары по врагу. Под натиском ополченцев японцам пришлось оставить некоторые взятые ранее города или отказаться от намеченных нападений.

Действия флота и народных ополченцев серьезно ослабили наступательный порыв японских войск, дали возможность корейскому правительству частично восстановить и укрепить свою армию. Но главную ставку оно делало на помощь минского Китая, над которым также нависла угроза японского вторжения. Минские власти, занятые подавлением мятежей на окраинах империи, лишь в конце 1592 г. смогли направить в Корею подкрепление. Китайская армия под командованием Ли Жусуна и взаимодействующие с ней корейские войска в начале 1593 г. выбили японцев из Пхеньяна. Начался быстрый откат японской армии с северо-запада и северо-востока Кореи. Стоило, однако, японцам нанести ответный удар, как Ли Жусун приостановил наступление, позволив противнику сосредоточить силы и закрепиться в Сеуле.

Несмотря на призывы корейских военачальников возобновить преследование, он долгое время уклонялся от боевых действий и самовольно начал переговоры с японским командованием о мире. В Сеул китайско-корейская армия вступила только после того, как японцы сами оставили его под угрозой окружения отрядами ополченцев. Перед этим они перебили часть жителей, устроили в городе пожары. После освобождения Сеула Ли Жусун вновь надолго затормозил наступление, чем воспользовались японские войска. Они отошли на юго-восток, создав линию обороны в районе Пусана. Чтобы расширить этот плацдарм, японцы пытались в середине 1593 г. прорваться в провинцию Чолла и осадили закрывавшую им путь крепость Чинджу. Взяв ее после длительных, кровопролитных боев, они не смогли продвинуться дальше и укрылись на пусанском плацдарме.

С этого времени военные действия в Корее практически прекратились. Между Японией и Китаем (в обход Кореи) продолжались затяжные переговоры о мире, в ходе которых Хидэёси выдвигал непомерные требования, главным из них было — уступить ему половину корейской территории. Не дожидаясь результатов переговоров, минские власти в середине 1594 г. вывели свои войска из Кореи. На первых порах сократила свои силы в Корее и Япония, оставив лишь необходимые для обороны удерживаемого плацдарма. Но уже с конца 1596 г. она вновь стала направлять сюда крупные подкрепления.

Поражения 1592 г. и неясность исхода войны побудили корейское правительство заняться укреплением своей армии. Расплывчатую прежде структуру заменили более четким делением на три рода войск: воинов рукопашного боя (с копьями и мечами), лучников и войска огневого боя (с мушкетами и пушками). Усовершенствовали также управление войсками: местные формирования возглавили постоянные командиры; теперь не нужно было, как раньше, при возникновении военных действий ждать прибытия из столицы назначенных ваном военачальников. Улучшилось вооружение армии: наряду с копьями и мечами поставлялись мушкеты (их знали еще до войны, но почти не применяли), несколько видов пушек, фугасы для подрыва крепостных стен и т. д. Имелось некоторое количество «огневых колесниц» — повозок с 50 мушкетами, из которых каждые 10 стреляли залпом от одного фитиля.

В Сеуле создали учебный военный корпус (Хуллён тогам), который готовил профессионалов для трех родов войск.

Военные преобразования не давали должного эффекта из-за тяжелого экономического положения страны. Огромные материальные и людские потери в районах боевых действий дополнил массовый голод, охвативший в 1592–1595 гг. всю страну. Не считаясь с этим, власти усилили поборы, провели насильственные реквизиции продовольствия для армии. С этой же целью разрешили продажу за зерно чинов и званий, а также права простолюдинам перейти в «благородное» сословие, ноби — в простолюдины. В столь сложной обстановке вновь оживилось соперничество придворных клик, предпринимались даже попытки мятежа. По ложному доносу был смещен и разжалован Ли Сунсин. Назначенный вместо него Вон Гюн, жаждавший реванша за провал в первые месяцы войны, ухитрился в короткий срок своими безответственными действиями ослабить боеспособность корейского флота.

В Корее замечали приготовления Японии к новому туру войны и принимали некоторые предупредительные меры (стягивали войска, укрепляли крепости, накапливали припасы). В начале 1597 г. по просьбе корейских властей с Ляодуна возвратилась часть китайской армии. Вскоре после этого на юге Кореи высадились главные японские силы. Направленный против них корейский флот был разбит, а его незадачливый командующий Вон Гюн убит во время бегства. Развивая достигнутый успех, японская армия летом 1597 г. перешла в развернутое наступление на суше и на море, намереваясь захватить провинцию Чолла, являвшуюся базой корейского сопротивления. Однако из-за активного противодействия корейско-китайских войск ей удалось овладеть лишь несколькими уездами провинций Чолла и соседней Чхунчхон. В решающем сражении у Чиксана она потерпела поражение и снова откатилась на юг. Надежды закрепиться там и через некоторое время возобновить наступление развеялись из-за натиска корейско-китайских войск (из Китая прибыли крупные подкрепления) и отрядов народного ополчения.

Восстановленный в прежней должности, Ли Сунсин с остатками флота (12 кораблей) осенью 1597 г. вступил в бой с превосходящими силами противника и потопил 30 его кораблей. Одновременно он энергично пополнял свой флот, готовил его к новым операциям. В начале 1598 г. к корейскому флоту присоединилась китайская эскадра. Сухопутные и морские силы Кореи и Китая совместными действиями измотали и оттеснили на крайний юг японскую армию. Лишенная возможности подвоза продовольствия и снаряжения, неся большие людские потери, она к середине 1598 г. оказалась на грани катастрофы.

Пришедшая на исходе лета 1598 г. весть о смерти Хидэёси явилась сигналом к бегству японцев из Кореи. Спешно погрузившись на суда, они пытались проскользнуть мимо блокировавшего побережье корейско-китайского флота. Но свыше 500 японских судов были перехвачены в бухте Норянджин. В ожесточенном сражении многие из них были сожжены, противник потерял более 10 тыс. человек. В этом же бою погиб командующий флотом Ли Сунсин, военное мастерство и героизм которого снискали ему заслуженную славу у современников и потомков.

Имджинская война причинила Корее колоссальный ущерб. В 1611 г., через 13 лет после ее окончания, пахотный фонд страны все еще не достиг трети довоенного. В наиболее пострадавших южных провинциях обрабатывалось тогда немногим более четверти прежнего количества земли. В зоне боевых действий было уничтожено большинство запасов семян и орудий труда, истреблен скот, разрушена оросительная система. Пришло в упадок ремесленное производство: многих мастеров, особенно по керамике и фарфору, насильно увезли в Японию. Резко сократилась торговля. Война и сопутствовавшие ей голод и эпидемии сделали некоторые уезды почти безлюдными. Даже в 20-е годы XVII в. население Кореи оставалось на 15 % меньше довоенного.

Понадобились гигантские усилия нескольких поколений, чтобы преодолеть последствия войны. Властям пришлось с этой целью возродить традиционную для феодальной Кореи политику «поощрения земледелия». В основные земледельческие районы направлялись специальные чиновники с задачей собрать беженцев и вернуть их на прежние земли. Крестьян ссужали семенным зерном из государственных запасов, наделяли орудиями труда. Общими усилиями восстанавливались оросительные сооружения. Местные начальники, сумевшие привлечь в свои уезды больше людей, лучше организовать распашку заброшенных земель, поощрялись наградами, продвижением по службе.

Меры хозяйственного возрождения осуществлялись при сохранении прежней системы эксплуатации. Ее даже пополнили новым налогом — самсуми (2 ту с каждого кёль). Введенный в годы войны под предлогом обеспечения упомянутых трех родов войск (отсюда его название — «зерно для воинов трех категорий»), он взимался вплоть до конца XIX в. Вместе с тем послевоенная разруха наконец-то заставила правительство прислушаться к давним протестам против натуральной подати. Вместо нее в 1608 г. учредили зерновой налог «заменный рис» (тэдонми) в размере 16 ту с каждого кёль (из них 10 шли в центральную казну, 6 — местным властям). Сразу отказаться от подати было нелегко, поэтому введение зернового налога растянулось на столетие. Несмотря на высокую ставку, для крестьян он все же был предпочтительнее, чем прежние подати. Впрочем, последние не были отменены совсем, ведь еще оставались «подношения государю», достигавшие по-прежнему больших размеров.

Тяжелая обстановка в стране неоднократно вызывала народные волнения, самые крупные произошли в 1623 г. Не считаясь с объективными трудностями, правящая верхушка вновь развернула борьбу за власть. Едва закончилась война, как господствовавшая при дворе партия «северных» раскололась на две враждующие фракции. Длительные столкновения между ними, происходившие на фоне усиления недовольства народа своим положением, привели к тому, что их давние конкуренты — «западники» устроили в 1623 г. вооруженный переворот. Но стоило им только захватить власть, как в их среде также обострились противоречия. Один из вожаков партии «западников», Ли Гваль, назначенный командовать войсками провинции Пхёнан, домогавшийся первых ролей в правительстве, в 1624 г. поднял мятеж. С 12-тысячной армией он двинулся на столицу и даже захватил ее, но был вскоре разгромлен.

Между тем над Кореей, еще не оправившейся от Имджинской войны, нависла новая угроза, на этот раз с северо-запада. Сложившееся к началу XVII в. государство маньчжуров (так стали именовать себя чжурчжэни) с 1618 г. приступило к завоеванию Китая. По требованию минских властей в 1619 г. Корея отправила на Ляодун 13 тыс. своих воинов на помощь китайской армии. Постигшая тут Корею крупная неудача вынудила ее впоследствии придерживаться нейтралитета в маньчжуро-китайском конфликте. Когда к власти пришли «западники», они слишком явно изъявляли симпатии к Минской династии, прекратив всякие отношения с маньчжурами. Такая их позиция раздражала маньчжурских правителей, не желавших терпеть минских союзников у себя в тылу.

В самом начале 1627 г. 30-тысячное маньчжурское войско внезапно перешло по льду Амноккан и вторглось в Корею. Преодолевая отчаянное сопротивление гарнизонов и населения встречавшихся на пути крепостей, маньчжуры овладели Пхеньяном и двинулись к Сеулу, но на полпути к нему вынуждены были остановиться. Их задержали бесконечные стычки с отрядами народного ополчения, а также трудные условия, в которых они оказались: при приближении захватчиков население разбегалось, заранее укрывая продовольствие и фураж. Возглавлявший поход сын маньчжурского правителя Абахая (Тайцзуна) Амин предпочел в такой обстановке предложить мир. Ван Инджо и его приближенные, по старой традиции укрывшиеся от опасности на о-ве Канхвадо, согласились с ним. «Братский союз» Кореи с маньчжурами предусматривал вывод их войск, отказ Кореи от помощи Китаю, ежегодный обмен посольствами, взаимную пограничную торговлю.

Корейско-маньчжурский «братский союз» был вынужденным и потому сохранялся сравнительно недолго. После его подписания завоеватели пытались остаться на северных корейских землях и ушли только под давлением отрядов народного ополчения. Но и впоследствии они совершали набеги на приграничные районы, грабили население; воюя с Китаем, требовали поставок продовольствия, военных кораблей, судостроителей. Все это вызывало возмущение в Корее. В такой обстановке ван Инджо отказался принять послов, прибывших с требованием признать вассальную зависимость Кореи от провозглашенной маньчжурами в 1636 г. Цинской империи. Естественно, что этот шаг не мог остаться без последствий.

В последние дни 1636 г. в Корею вступила 100-тысячная маньчжурская армия под командованием самого императора Тайцзуна. Обходя хорошо укрепленные крепости, она устремилась прямо к Сеулу. Ван Инджо переправил на о-в Канхвадо свою семью и семьи знати, но сам уехать туда не успел: все дороги перекрыли маньчжуры. Вместе с наследником и группой придворных он укрылся в горной крепости Намхан к югу от Сеула, где размещался небольшой гарнизон и имелись 50-дневные запасы продовольствия. Несколько недель защитники Намхана, отрезанные от остальной страны, мужественно отбивали атаки численно превосходящего противника. Исход обороны решили не боевые действия, а пришедшие в крепость вести о том, что маньчжуры сумели перебраться на Канхвадо и захватили семьи вана и сановников. Узнав об этом, Инджо после некоторых колебаний решил капитулировать.

Условия мира 1637 г. были теперь для Кореи значительно более тяжелыми. Ван признавал себя вассалом Цинской империи, подтверждая это отправкой заложников (в том числе двух своих сыновей), разорвал все связи с Минской династией, казнил по требованию маньчжуров трех придворных, сопротивлявшихся капитуляции. Корея обязалась помогать маньчжурам в завоевании Китая (поставками продовольствия и кораблей), ежегодно отправлять им четыре посольства с большой данью (золото, дорогие ткани и пр.). Унизительный мир вызвал негодование в Корее. Даже после его подписания в некоторых местах отряды народного ополчения продолжали нападать на маньчжуров. Среди высших чиновников теплилась надежда на помощь Минской династии, по этому поводу с ней велись секретные переговоры. По настоянию маньчжуров восемь их участников были казнены. Утвердив в 1644 г. свое господство над всем Китаем, Цинская династия ради умиротворения Кореи в 1645 г. сократила число ее посольств с данью до одного. Но и после этого антиманьчжурские настроения в Корее не ослабевали. Вступивший на престол в 1649 г. ван Хёджон, долгое время являвшийся заложником при цинском дворе, начал даже приготовления к «походу на север», но из-за тяжелого положения в стране вынужден был оставить мысли о реванше. В 1654 и 1658 гг. Корее пришлось участвовать в борьбе цинских войск с русскими на Амуре, послав туда отряды отборных стрелков.

Маньчжурские нашествия по масштабам разрушений уступали Имджинской войне, но они принесли Корее немало бед, затормозив ее социально-экономическое возрождение. Столь грозные проявления внешней опасности, от которой и впредь не было гарантий, породили у корейского правительства иллюзию, что можно сохранить страну и свое господство над ней, отгородившись от остального мира. С этой целью населению под страхом смерти запрещалось вступать в контакты с иностранцами; с побережья выселили жителей и расставили там посты, следившие за тем, чтобы к корейским берегам не подходили иностранные корабли; на верфях не разрешалось строить суда дальнего плавания, рыбакам — уходить далеко в море. С XVII в. за Кореей надолго укрепились названия «страна-отшельник», «запретная страна». Естественно, что полностью порвать связи с внешним миром было невозможно. Тем не менее, политика изоляции (со временем ее, вероятно, усилили доходившие сюда сведения о европейской колониальной экспансии, затронувшей уже Восточную Азию) в целом неблагоприятно сказалась на всех аспектах развития Кореи.

Ликвидация последствий маньчжурских нашествий потребовала от властей дополнительных мер для «поощрения земледелия». В Монголии закупили партию домашнего скота, распределив его в наиболее пострадавших уездах. Вновь проводилась выдача крестьянам ссуд семенным зерном. В Сеуле учредили специальное ведомство, отвечавшее за строительство и ремонт дамб, плотин, различных оросительных сооружений. Главные усилия направлялись на восстановление пахотного фонда. К 1639 г. он насчитывал уже 1300 тыс. кёль, в 1719 г. — 1395 тыс. Это меньше, чем до начала Имджинской войны, но скорее всего приведенные официальные данные не отражали истинного положения дел (из-за непорядков в учете, злоупотреблений и всякого рода махинаций с государственным реестром и т. д.). Сведения хроник о распашке крестьянами целины и даже пастбищ, повсеместном распространении «огненных полей» (участков подсечного земледелия) позволяют думать, что на рубеже XVII–XVIII вв. земельный фонд Кореи был больше формально зарегистрированного.

Гигантский труд корейского народа, более активное внимание властей к хозяйственным нуждам, наступивший длительный мир обусловили определенный подъем экономики Кореи. Всеобщее применение в XVII в. получила высадка на поливных землях рисовой рассады, повысившая урожайность этой важнейшей культуры. Крупным достижением стало разведение женьшеня (основной центр — район Кэсона), создание пригодного для этого особого сорта («красный женьшень»). Вошли в употребление заимствованные у соседей новые огородные растения: томат, табак, перец, тыква. Увеличилось производство технических культур: хлопка, конопли, китайской крапивы (рами). Расширились посадки тутового, лакового и бумажного деревьев. Велись большие работы по разведению фруктовых садов, сохранению и расширению лесонасаждений.

Соответствующие сдвиги произошли и в других отраслях хозяйства. Возродилось и окрепло ремесло: изготовление разнообразных тканей, фарфора, керамической и металлической посуды, письменных принадлежностей, бумаги и пр. Практически заново воссоздавалось уничтоженное в годы Имджинской войны книгопечатание: в середине XVII в. корейские мастера отлили несколько сот тысяч наборных знаков. Увеличилось производство орудий труда, оружия (в том числе огнестрельного), развивались судостроение, солеварение, рыболовство, заготовка морепродуктов. Производственные потребности вызвали подъем горного промысла. В больших количествах добывалась руда и выплавлялось железо. Двухвековой запрет на добычу серебра был снят, и к концу XVII в. серебряные рудники имелись в 68 уездах (в них попутно получали свинец). Добывалось также некоторое количество золота. В целом промышленное производство велось по-прежнему на низком техническом уровне, но во многих его видах углублялась специализация, появлялись отдельные новшества в технологии.

Несколько оживилась также внутренняя и внешняя торговля. Ее стимулировали как рост городского населения (в Сеуле, например, по официальным данным, число жителей увеличилось с 80,5 тыс. в 1657 г. до 185,8 тыс. в 1717 г.), активизация различных отраслей хозяйства, так и периодически случавшиеся неурожаи и голод (в 1670–1671 гг. от голода погибло около 1 млн. человек). Как и прежде, купля-продажа осуществлялась в основном торговыми фирмами (сиджон), которые действовали по поручению казны и имели монопольные права. Количество принадлежавших им лавок увеличилось, они появлялись в уездных центрах и даже в крупных селах. Однако все более сильную конкуренцию им составляли не связанные с фирмами частные купцы, доставлявшие товары преимущественно по рекам, а также многочисленные «сидячие» и странствующие торговцы. Продолжала расширяться сеть местных рынков.

Курс на изоляцию Кореи не отменял внешней торговли, лишь ставил ее под жесткий контроль властей. Урегулирование отношений с соседями, позитивные процессы в корейской экономике обусловили некоторый рост внешних связей. Главным торговым партнером Кореи оставался Китай. Возобновленный при Цинах регулярный обмен посольствами был одновременно обменом крупными купеческими караванами, которые по прибытии в Пекин или Сеул несколько недель вели куплю-продажу в специально отведенных местах. Наряду с этим в XVII в. зародилась корейско-китайская пограничная торговля. Велась она на трех рынках: два располагались возле Ыйджу (один — на китайской территории, другой — на островке посреди Амноккана), третий — у г. Хверён на Тумангане. Периодичность и продолжительность функционирования рынков была разной, но на всех наблюдалась интенсификация торговых сделок. Как и во внутренней торговле, частные купцы из Сеула, Кэсона и других городов неуклонно теснили здесь старые фирмы, представлявшие интересы казны. То же самое происходило в торговле с Японией, восстановленной с 1609 г. Вместо прежних трех портов был открыт для нее только Пусан.

Первоначально сюда допускалось не более 20 японских торговых судов в год, в 1635 г. квоту увеличили до 23. Помимо этого в Корею прибывали посольства с Цусимы, сопровождаемые группами купцов. Рынок для торговли с японцами устраивался сначала три, а с 1610 г. — шесть раз в месяц.

Новым явлением экономической жизни Кореи, отражавшим нарастание в ней товарно-денежных отношений, стало употребление в качестве денег медных монет. Вопрос о необходимости их введения для нужд торговли обсуждался при дворе с 1603 г. Дважды делались попытки организовать их производство и распространение, но оба раза все мероприятия срывались из-за маньчжурских нашествий. В середине XVII в. завезли из Китая большую партию монет; некоторое их количество отлили корейские мастера. Однако монеты получили тогда ограниченное хождение, преимущественно в примыкавших к Сеулу и Кэсону относительно развитых районах. Лишь с 1678 г. монетное дело в Корее приняло более или менее устойчивый характер, началось постепенное расширение сферы применения медных денег. Их внедрение происходило медленно, и натуральные деньги еще долго сохраняли преобладающее положение, особенно на окраинах.

Длительный период войн и разрухи способствовал дальнейшему ослаблению позиций государства в аграрной сфере и росту частного феодального землевладения, в первую очередь крупного. Ведомство ванского имущества Нэсуса только в западной провинции Хванхэ в 1662 г. контролировало земли в 92 местах, причем одно из его владений имело 70 ли в окружности. Ведущее место в системе земельной собственности с конца XVI в. заняли дворцовые земли (кунбанджон), принадлежавшие членам семьи и родственникам вана, и ведомственные земли (амун тунджон), находившиеся в распоряжении чиновной верхушки. Приобретались они разными путями, но чаще всего посредством насилия. Как сообщалось в одном из докладов вану в 1659 г., «даже в окрестностях Сеула земли в большинстве своем захвачены дворцами. Они захватывают целые горы и равнины и ставят там межевые знаки». В сходных масштабах и теми же способами увеличились владения ведомств. Дворцовые и ведомственные земли изымались из налогообложения, отчего страдала казна. Стремясь приглушить всеобщее недовольство, ван Сукчон объявил в 1690 г. о прекращении земельных пожалований своей родне, заменив их выдачей больших сумм денег (до 500 тыс. медных монет) на покупку земли. Впрочем, члены правящего дома добились возобновления ванских пожалований.

Продолжали шириться и другие из названных выше категорий земельной собственности. В частности, это происходило с владениями конфуцианских «храмов славы». К началу XVIII в. их уже стало 592, из них 232 получили наделы в дар от вана. Гораздо существеннее для «храмов славы» были многочисленные частные пожертвования, зачастую включавшие землю. Видимо, не случайно 2/3 всех храмов находилось в южных провинциях страны — основном районе частного феодального землевладения. Наиболее динамично, однако, росла собственность местных богачей — тхохо, отличавшихся крайней бесцеремонностью и стяжательством. Еще в 1603 г. в одной из петиций вану Сонджо сообщалось: «После войны потеряны земельные списки. Нарушая законность, тхохо захватывают обширные земли. Бедные люди лишаются работы». Со временем объектами их присвоения стали также лесные участки, места рыбной ловли и даже общественные кладбища, за пользование которыми они требовали высокую плату.

Обогащение одной части господствующего класса сочеталось с обнищанием другой, преимущественно средних и низших его слоев, имевших меньше возможностей выстоять в трудных военных и послевоенных условиях. В попытке оградить их интересы, а заодно и умерить аппетиты знати часть чиновников предложила возродить в Корее систему служебных наделов (чикчон). Дискуссии об этом с 1660 г. неоднократно возникали при дворе, но всякий раз кончались безрезультатно из-за нежелания ванов покушаться на владения сородичей. Сторонникам возврата к служебным наделам все же удалось в 1688 г. вырвать у Сукчона согласие на их предложение, но оно осталось только на словах. Очередная попытка ограничить произвол и хаос в сфере отношений земельной собственности также не принесла успеха.

В такой обстановке естественным было усиление в Корее социальных противоречий. Периодически происходили выступления крестьян и городской бедноты против поборов и своеволия чиновников и землевладельцев. Масштабы и острота выступлений особенно возрастали в пору неурожаев и голода. В тяжелейшем с этой точки зрения 1671 году народные волнения прокатились по всей стране. Власти жестоко расправились с их участниками.

Приготовления к несостоявшемуся реваншу у маньчжурских завоевателей несколько ослабили распри в правящей верхушке Кореи. Но с конца 50-х годов XVII в., когда пришлось отказаться от «похода на север», возобновились прежние междоусобицы. Правившая в то время страной «западная» партия в 1674 г. была отстранена от власти. Пришедшие ей на смену «южане» вскоре погрязли в собственных противоречиях, и в 1680 г. их свергла «западная» партия. Последняя также затем разделилась на «стариков» — высших сановников из числа крупных конфуцианских деятелей — и «молодых», выражавших интересы рвавшейся к власти чиновной молодежи. Разногласия между ними позволили «южанам» в 1689 г. вернуть бразды правления, казнив при этом более 80 своих противников. Однако их триумф был недолгим: в 1694 г. ван Сукчон передал власть лидерам «молодых». С тех пор на многие годы стержнем политической жизни господствующего класса Кореи стало противоборство партий «молодых» и «стариков».

Тяжкие невзгоды, обрушившиеся на Корею в XVI–XVII вв., нанесли большой ущерб корейской культуре, но не остановили ее развитие. Как и прежде, оно определялось растущими потребностями общества, огромным творческим потенциалом корейского народа и характеризовалось существенным продвижением по многим направлениям. Указанный период знаменателен началом знакомства корейцев с европейской культурой. В XVII в. корейские послы и сопровождавшие их лица неоднократно привозили из Китая появившиеся там труды европейских ученых, географические карты, образцы оружия, подзорные трубы, часы и др.

Состоялись также первые непосредственные контакты с европейцами. В 1628 г. в Корее оказались три голландских моряка, потерпевших кораблекрушение. К ним отнеслись благожелательно и даже приняли на службу (поручили обучать солдат обращению с огнестрельным оружием). В 1653 г. на корейском берегу высадились более 30 голландских моряков, спасшихся от кораблекрушения. В течение 13 лет, проведенных ими в Корее, они делились своими знаниями по военному делу, мореходству и т. д. Не преувеличивая значения этих контактов с европейцами, все же следует отметить, что, благодаря им, несколько расширился кругозор образованной части корейского общества, прежде ограниченный общением только с Китаем и Японией.

В XVI–XVII вв. техническая мысль Кореи по-прежнему не стояла на месте. Своеобразием времени обусловлено то, что известны в основном новинки военного характера: «корабль-черепаха», «огневая колесница», фугасы для подрыва крепостных стен, разрывные снаряды, забрасываемые внутрь осажденных крепостей. Корейские оружейники изготовили тысячи мушкетов, медных пушек разного калибра, большое количество боеприпасов. Их мушкеты пользовались спросом в Китае. Там проявляли интерес не только к изделиям, но и к технологии производства в Корее огнестрельного и холодного оружия, высших сортов шелка, бумаги, узорчатых циновок и т. д. Считается, что корейские мастера, вывезенные в годы Имджинской войны, предопределили подъем производства в Японии бумаги и особенно фарфора.

Ученые Кореи создали ряд крупных трудов по различным отраслям знания. Среди них выделялась обширная (25 книг) «Тоный погам» («Сокровищница восточной медицины»). Ее автор Хо Джун, проанализировав более 500 корейских и китайских медицинских трактатов, составил в 1610 г. систематизированный свод сведений об известных тогда болезнях и способах их лечения, ставший пособием для нескольких поколений корейских лекарей. Многочисленные новые данные о своей стране, накопленные с конца XV в., позволили группе ученых (Ли Хэн, Юн Ынбо, Син Гондже и др.) значительно расширить и уточнить изданный ранее обобщающий труд по географии Кореи. В 1530 г. они опубликовали «Синджын тонгук ёджи сыннам» («Новое, дополненное описание корейской земли и ее достопримечательностей») в 55 книгах, содержащее разнообразную информацию о каждом уезде. Его переиздали в 1609 г. Понадобилась большая работа для восстановления по единственному уцелевшему в ходе Имджинской войны экземпляру «Лиджо силлок» хроники правившей в Корее династии Ли. В 1603–1606 гг. заново отпечатали 804 тома, освещавших период 1392–1592 гг. Все они, как и хроники последующих ванов, хранились в нескольких местах, чтобы таким образом сберечь их для истории.

Дальнейшее развитие получила борьба двух основных течений в философии. Зародившуюся еще в XV в. материалистическую концепцию сформулировал и отстаивал Со Гёндок (Хвадам[15], 1489–1546), взгляды которого подверглись нападкам сторонников ортодоксального неоконфуцианства, господствовавшего в корейской идеологии. Ведущие позиции в их среде занимал Ли Хван (Тхвеге, 1501–1570), утверждавший незыблемость постулатов идеализма и отвергавший любую критику учения Чжу Си.

Крупный конфуцианский ученый и государственный деятель Ли И (Юльгок, 1536–1584) пытался сочетать идеалистическое мышление с элементами стихийного материализма, подчинить теоретические суждения насущным запросам общества. Но в идеологии и политике преобладали воззрения последователей Ли Хвана. Их нетерпимость к инакомыслию усилилась после завоевания Китая маньчжурами, когда в Корее стали считать свою страну единственным хранителем истинного конфуцианства. Воинственный догматизм привел к тому, что это учение утрачивало изначально присущие ему рациональные черты и все более замыкалось в рамках пустой схоластики.

Между тем страна нуждалась в осмыслении происходивших в ней противоречивых процессов, поиске путей решения назревших проблем. Потребности общественного прогресса породили на рубеже XVI–XVII вв. идейное течение сирхак («реальные науки»), представлявшее в течение двух столетий все передовое в корейской культуре. Его сторонники, как правило, были образованнейшими людьми своего времени, впитавшими все богатства опыта и знаний, накопленных Кореей и ее соседями. В отличие от официальных идеологов, занимавшихся в основном бесплодным комментированием конфуцианских канонов, они делали упор (подчеркнув это названием своего идейного направления) на практически полезные изыскания в различных отраслях науки. В центре их внимания находились злободневные вопросы положения страны, забота об улучшении жизни народа, выработка рекомендаций властям о проведении необходимых преобразований. Все это обычно сопровождалось критическим анализом существовавших теорий и конкретной действительности, что требовало немало личного мужества.

Основоположником сирхак считается Ли Сугван (Чибон, 1563–1628). Трижды посетив в составе корейских посольств Китай, он ознакомился там с трудами европейских и китайских ученых, привез многие из них на родину. Полученные сведения и свои взгляды по разным аспектам жизни корейского и других народов Ли Сугван изложил в 1614 г. в «Чибон юсоль» («Рассуждения Чибона»). Выступая в этом произведении против курса на изоляцию Кореи, он высказывался за широкое восприятие всего нового и полезного, что имеется в других странах. Вместе с тем он критиковал традиционное для верхушки корейского общества слепое преклонение перед Китаем. Ли Сугван осуждал междоусобицы придворных «партий», выражал сочувствие простому народу, подчеркивая его решающую роль в успешном для Кореи исходе Имджинской войны. Избранная им методика исследования научных проблем (критический подход к распространенным представлениям, объективное сравнение реалий Кореи и других стран, выдвижение конструктивных предложений) была унаследована и развита несколькими поколениями деятелей сирхак.

Среди ближайших последователей Ли Сугвана наиболее значительным был Лю Хёнвон (Панге, 1622–1673). Довольно рано отказавшись от чиновной карьеры в столице, он провел основную часть жизни в одной из деревень провинции Чолла, посвятив себя научным занятиям. Важнейшее из его произведений — «Панге сурок» («Записки Панге») — содержит первые в истории сирхак проекты реформ в экономике, политике, военном деле, просвещении, конкретные идеи о развитии в Корее земледелия, ремесла, торговли, денежной системы, об улучшении многих сторон деятельности государства. Центральное место отводилось земельной реформе, которая, по замыслу автора, должна была обеспечить равномерное наделение землей крестьян, резко ограничить крупную собственность. Предусматривались также меры по устранению социального неравенства (ликвидация крепостничества, отмена экзаменов на чин и выдвижение людей только в зависимости от их способностей и т. д.). Предложенные Лю Хёнвоном преобразования отвечали действительным нуждам общества и потому обрели немало приверженцев в образованной среде, но не нашли отклика в правящих кругах.

В литературе и искусстве Кореи также происходили позитивные процессы: росло жанровое многообразие и стремление к реалистичному отображению окружающего мира, повысилось внимание к своей стране, ее природе и людям, ослабевало распространенное прежде следование китайским образцам. Наряду с традиционной тематикой заметное место в литературе заняла Имджинская война. Известными поэтами были Чон Чхоль (1537–1594), Лим Дже (1549–1584), Пак Инно (1561–1642), Квон Пхиль (1569–1612), Юн Сондо (1587–1671) и др., а также упоминавшиеся выше философы Ли Хван, Ли И. В прозе на первый план выдвинулись повесть и роман. Крупнейшими писателями являлись Хо Гюн (1569–1618) — создатель «Повести о Хон Гильдоне», благородном разбойнике, и Ким Манджун (1637–1692) — автор повести «Скитания госпожи Са по Югу» и романа «Облачный сон девяти». Своей повестью «Мышь под судом» Лим Дже положил начало сатирической прозе. Еще один новый жанр — военное повествование, первый образец которого — анонимное сочинение XVII в. «Имджинская хроника».

Соответствующие изменения претерпевали музыкальная культура (возрос интерес музыкантов к народным мелодиям, городскому фольклору), театр масок и театр марионеток (бродячие труппы исполняли пьесы безымянных авторов, преимущественно сатирического характера). В традиционных видах живописи (изображение растений, животных, птиц) выделялись Хван Джипчун (род. в 1533 г.), Ли Джон (род. в 1541 г.), О Моннён (род. в 1566 г.) и др. Новое в архитектуре XVI в. связано в основном со строительством многочисленных «храмов славы» (некоторые из них отличались изяществом форм). Имджинская война и маньчжурские нашествия потребовали больших реставрационных работ. Несмотря на это, в XVII в. были сооружены конфуцианские храмы в Сеуле и Кэсоне, беседки, павильоны и ряд других зданий в Канге, Чинджу, Пхеньяне.