Глава 22

Змея

Я нашла их на старой границе, где римский камень когда-то прорезал древний лес. Но дороги больше не было — вернее, она преобразилась. Массивные корни прорвались сквозь брусчатку, а деревья сплелись в невозможные узлы. За одну ночь лес вернул себе украденную землю.

— Сестра! — Рашка выплыла из теней, ее змеиная форма была великолепна. Ее змеиный хвост был массивным и покрыт черно-белой полосатой чешуей, которая поднималась вверх по животу, лишь частично исчезая там, где переходила в обнаженную человеческую грудь. — Ты сделала это. Я чую это на тебе.

Следом появилась Гискод, окруженная своей стаей.

— Римляне идут прямо в нашу ловушку. Они ожидают увидеть дорогу. А найдут только зубы.

Вокруг нас собирались преображенные. У мужчины с корой вместо кожи из макушки проросли ветви, его лицо было едва различимо за завесой листьев. Лисы-близнецы устроились на ветвях, их янтарные глаза блестели от предвкушения. Были и другие, кого я раньше не видела: женщина, чье лицо было усыпано вороньими перьями, мужчина с рогами, расходящимися от его черепа, словно корона.

— Где паук? — спросила Рашка, заметив, что я пришла одна.

— Он не придет. — Слова причинили боль, сорвавшись с моих губ.

Выражение лица Рашки слегка смягчилось.

— Тогда мы будем сражаться без него. Лес…

Звук рогов прорезал утренний воздух. Римских рогов, созывающих в строй, подающих сигнал к наступлению. Сквозь деревья мы увидели их — триста солдат в идеальных рядах, их щиты сомкнуты вместе, а жрецы распевают слова, от которых начинал гореть воздух.

— Рассредоточиться, — скомандовала Гискод. — Используйте лес. Будьте тенями между листьями, корнями, о которые спотыкаются, ветвями, которые бьют. Это наши владения.

Битва началась без фанфар, лишь с шепота.

Солдат сошел с того, что он считал дорогой, и по пояс провалился в землю, которая еще мгновение назад не была мягкой. Ветви обрушивались с сокрушительной силой там, где не дул ветер. Корни вырывались наружу, чтобы спутать ноги и пробить щели в доспехах. Сам лес стал оружием.

Я двигалась сквозь хаос, все еще изучая свою новую форму. Мое тело перетекало между человеком и змеей: иногда я бежала на ногах, иногда скользила на чешуе. Когда солдаты ломали строй, я оказывалась там: клыки находили артерии, яд превращал их кровь в огонь. Но по сравнению с остальными я была неуклюжей, все еще осваивая свой дар.

И тут я увидела его — верховного жреца, стоящего нетронутым в круге освященной соли. Его посох светился светом, который выжигал тянущиеся к нему лозы и отбрасывал преображенных назад. Они называли это святым светом, но что такое свет без тьмы? Вокруг него младшие жрецы поддерживали защитное песнопение, которое сдерживало лес.

Наши взгляды встретились через поле боя. Для верховного жреца он был молод, возможно, лет сорока, с огрубевшими руками человека, повидавшего множество битв. Когда он усмехнулся, в этом читалась та же уверенность, что и у Тиберия — абсолютная вера в то, что Рим выстоит.

— Демон, — позвал он, и его голос разнесся вопреки крикам и лязгу металла. — Сразись со мной.

Мне следовало остаться с остальными, использовать преимущество леса. Но гордость — новая и острая, как мои клыки — погнала меня вперед. Я проскользнула сквозь схватку, уклоняясь от ударов мечей и бросков пилумов, пока не оказалась прямо за пределами его круга.

— Я демон, созданный вашей собственной гордыней. То, что ваша империя пробудила, когда попыталась укротить дикую природу.

— Всякая дикость падет перед цивилизацией. — Он поднял посох, и орел на его вершине вспыхнул светом, от которого моя чешуя загорелась. — Ваш род — это болезнь. Мы — лекарство.

Я напала, но он был готов. Посох качнулся мне навстречу, его освященный металл прожег мою чешую. Боль, обжигающе горячая боль вспыхнула на моей руке. Я отшатнулась, моя форма задрожала, переключаясь между очертаниями, пока мое сердце бешено колотилось, а грудь сжало.

Он шагнул вперед.

— Думала, что обладаешь могуществом? — Он ударил снова, поставив меня на колени. — Я убил десятки таких, как ты. Сжег их священные рощи. Засыпал солью их ритуальные земли. Ты — всего лишь еще одна тварь, которую нужно прикончить.

Он ударил меня снова, и я упала на землю. Моя кожа горела там, где ее коснулось железо, и это было до боли знакомо. Запах горелой плоти, глубокая пульсация. Это была боль, к которой у меня должен был быть иммунитет, но вместо этого она сковала меня: годы воспоминаний прижимали меня к земле лучше любой цепи.

Он занес посох для смертельного удара, и в его божественном свете я увидела свою смерть. Лес вокруг нас кричал, но не мог пробить его защиту. Вот так все и закончится: я задыхаюсь в грязи, пока вера Рима в очередной раз сокрушает старые порядки.

Посох так и не опустился.

Массивная фигура спустилась с деревьев сверху: восемь паучьих конечностей метнулись между мной и смертоносной атакой. Он принял удар, предназначавшийся мне, и освященное железо глубоко вонзилось в его паучью грудь. Свет и тьма сошлись в битве там, где металл встретился с хитином, и его крик сотряс саму землю под нами.

Но он не упал.

Вместо этого его дополнительные руки сомкнулись вокруг жреца, словно клетка. Освященный круг разрушился, когда он насаживал жреца за жрецом на свои зазубренные когти. Когда защитные песнопения смолкли, лес ринулся внутрь со всем своим голодом.

Рот Ису открылся на ту самую ужасающую ширину, его жвалы сомкнулись на голове жреца и оторвали ее от тела. Ису запихнул череп себе в рот, и тот хрустнул между рядами его зубов. Красная человеческая кровь смешалась с зеленой сукровицей, которая текла из Ису, покрывая лесную подстилку.

Битва переломилась в одно мгновение: римляне обратились в бегство, когда их святая защита рухнула, а лес преследовал их корнями и клыками.

Но я смотрела только на Ису: он рухнул, и земля содрогнулась от его веса. Я подбежала к нему, баюкая его голову в своих руках.

— Зачем ты это сделал? — закричала я на него. — Зачем ты пришел?

— Глупая… маленькая змейка. — Его голос был слабым, но нежным. — Конечно, я пришел. Думаешь… хоть что-то в этом мире остановило бы меня… когда я почувствовал, что ты в опасности?

Слезы, которые, как я думала, я больше не могу плакать, покатились по моим покрытым чешуей щекам.

— Я сбежала. Я отвергла тебя. Я…

— Это не имеет значения. — Одна из его человеческих рук нашла мое лицо, когти нежно коснулись чешуи. — Даже если бы ты никогда не выбрала меня… я бы всегда выбирал тебя. Я бы всегда защищал тебя. Вот что значит… по-настоящему заявить на кого-то права. Любить кого-то. Я забыл об этом.

Его грудь содрогалась, когда он делал глубокие вдохи.

— Прости меня, моя нейдр. Ты была права. Я боялся. Боялся, что самое прекрасное создание, когда-либо появлявшееся в моей жизни, оставит меня наедине с моим голодом. Я знал, что он пожрет меня, если тебя не будет рядом. Но я причинил тебе боль так, как ты этого не хотела, и за это мне нет прощения.

Вокруг нас выжившие римляне бежали по тропам, которые закручивались сами на себя, их крики наполняли воздух, но я едва замечала это, сосредоточившись только на древнем существе, умирающем в моих руках.

— Не надо, — взмолилась я. — Ах ты, высокомерный паукообразный. Не говори так… будто ты покидаешь меня.

— Теперь ты принадлежишь лесу. — Его многочисленные глаза начали закрываться один за другим. — И ты… у тебя есть ты сама. Это все, чего я когда-либо хотел… чтобы ты познала свою собственную силу.

— Ису…

— Хотя, если бы ты захотела… выбрать меня сейчас… — Его жвалы слабо щелкнули, что могло быть проявлением юмора. — Я бы не… возражал.

Я прижалась своим лбом к его.

— Я выбираю тебя. Не из чувства долга, благодарности или сломленной потребности. Я выбираю тебя так же, как ты выбрал меня — чтобы охранять, чтобы хранить, чтобы стоять рядом.

— Красивые слова… для красивой змейки. — Но его глаза слегка блеснули, а затем снова потускнели. Один за другим его восемь глаз начали закрываться, свет угасал в каждом из них, словно звезды, гаснущие на рассвете.

— Нет. — Это слово вырвалось у меня с силой, сотрясшей деревья. — Ты не умрешь сейчас. Я отказываюсь. Я отказываюсь.

Я вскрикнула в отчаянии, сжимая его так крепко, что обычный человек был бы раздавлен. Он был моим! Я отказывалась отпускать его.

Воспоминания моих предков вернулись ко мне. Та роковая ночь, когда они придали голоду земную форму через высокомерного полководца. Дух поглотил его, пока жрица нараспев произносила: «Возьми этот сосуд, будь привязан к смертной форме, но знай: как даем мы, так должен и ты. Кровь за кровь, яд за яд».

Дыхание Ису стало поверхностным, рана от освященного железа распространяла скверну по его древней форме. Зеленая сукровица скапливалась под нами лужей, впитываясь в землю.

— Некоторые вещи… даже монстры… не могут пережить, — прошептал он.

— Ты ошибаешься. — Я перехватила его поудобнее, склонившись над ним. — Ты заявил на меня права с помощью яда. Сделал меня своей.

— Да… — Его голос угасал.

— Но я никогда не заявляла прав на тебя. — Я наклонилась ближе, чувствуя, как удлиняются мои клыки, как мешочки с ядом набухают от решимости. — Ты пометил меня, преобразил меня, спас меня. Теперь моя очередь.

Его глаза слегка расширились, когда пришло понимание.

Я прижала руку к его груди, чувствуя, как с перебоями бьется его древнее сердце.

— Ты мой, Ису. Мой страж, мой избранник. И я не позволю тебе умереть.

Он был слаб, но кивнул. Мои клыки нашли мягкую плоть там, где его человеческая шея переходила в паучью броню, и вонзились глубоко.

Он забился в конвульсиях, все восемь ног беспорядочно заметались, когда мой яд встретился с его. Там, где освященное железо отравило, мой дар очистил. Там, где вера жреца нанесла рану, мое право исцелило. Я почувствовала, как связь между нами изменилась и стала полной — больше не одностороннее владение, а взаимный выбор.

Обитатели леса затаили дыхание, пока я вливала в него все: свою ярость, свой яд, свою любовь. Да, любовь. Теперь я могла дать ей имя — этому чувству, превосходящему голод или нужду. Яд нес все это, переписывая его раны в целостность.

Когда я наконец отстранилась, чувствуя головокружение от усилий, его глаза снова были открыты. Все восемь, ярче, чем прежде, с золотыми крапинками, под стать моим.

— Ты укусила меня, — сказал он с лукавой улыбкой на лице.

— Я заявила на тебя права. — Я помогла ему подняться, поражаясь тому, как закрылась ужасная рана, оставив лишь шрам, повторяющий узор моей чешуи. — Паук и змея, связанные ядом, но вместе по собственному выбору.

Он коснулся метки, оставленной моими клыками, и я увидела нечто, чего никогда не видела в его древних чертах — удивление.

— Я чувствую это. Твой яд, он не меняет меня, но…

— Делает тебя целостным. Как твой сделал целостной меня. Помог мне стать самой собой. — Я улыбнулась, чувствуя вкус его сукровицы на своих клыках.

Вокруг нас лес ощетинился от удовлетворения, весьма довольный собой.

Ису притянул меня к себе.

— Моя свирепая змейка.

Я провела по новой метке на его груди, наблюдая, как она переливается тенью радужной чешуи.

Лес взорвался ликованием: деревья раскачивались без ветра, цветы распускались не в сезон, сам воздух пел от одобрения. О римлянах забыли, они бежали на земли, которые больше никогда не будут их собственностью. Значение имела лишь сила, которую мы пробудили не только в лесу, но и между нами. Проклятие моих предков осталось, но оно переродилось во что-то новое. В нечто с клыками, способное защитить этот мир так, как они всегда и задумывали.

— Итак, — сказал Ису, и его жвалы щелкнули со звуком, которого я раньше не слышала — с радостью, — что мы будем делать с нашей вечностью, моя нейдр?

Я ухмыльнулась, обнажив клыки:

— Охотиться. Охранять. Защищать то, что наше. Вместе.

— Вместе, — согласился он. — Но ты довольно долго отсутствовала в моей паутине. У меня есть много способов убедиться, что ты больше никогда не покинешь меня.

Он закинул меня на плечо, и я не стала протестовать.

Война продолжится. Рим пошлет больше солдат, больше жрецов. Но мы будем готовы — не как страж и жертва, не как хищник и добыча, а как равные, связанные выбором и усиленные древней целью.

Змея проглотила свой хвост. Паук сплел свою паутину.

И в сердце древнего леса два монстра превратили то, что когда-то было проклятием, в новое начало.