Глава 20

Флавия

Я покинула рощу Ису с тяжелым сердцем. Он говорил о тоске по комфорту, маскирующейся под привязанность. Но я знала, что это неправда. Я скучала по его паутине, по его защите — это было правдой, но потому, что они были его. Я скучала по узорам, которые он сплел над моим гамаком, по красоте, которую он создал только для меня. Я скучала по тому, как просыпалась днем и видела его спящее лицо — умиротворенное и не искаженное резкими морщинами от его бесконечного голода. Как будто быть со мной ему было достаточно, как будто я дарила ему покой.

На глаза навернулись слезы. Он разглядел меня, когда я этого не заслуживала. Я лгала, я была в отчаянии, но он все равно заявил на меня права как на свою. Как будто я была этого достойна. Возможно, так оно и было, но он поверил в это, и это позволило поверить и мне.

А я использовала его. Намеревалась нарушить нашу сделку. Я пришла в лес в поисках монстра, хотя сама все это время им была. Я использовала его силу для своей мести, но когда та самая сила и собственничество, что привлекли меня к нему, вышли из-под его контроля — я сбежала.

Он заслуживал большего. Он заслуживал того, чтобы я сказала ему, что я чувствую на самом деле, даже если это не изменит того, что мне нужно было сделать.

Я повернулась, полная решимости вернуться, но у леса были другие планы. Тропинка, которая должна была привести к нему, закрутилась спиралью, а из земли, которая мгновение назад была сухой, поднялся туман. Деревья придвинулись ближе, их ветви образовали туннель, который вел не домой, а все глубже в дикую чащу.

— Дочь.

Я замерла. Этот голос — мягкий, с акцентом древнего языка. Моя мать стояла в самом сердце каменного круга, но не такой, какой я ее помнила. Это была женщина, которую она скрывала — высокая и гордая, в одеждах, казалось, сотканных из лунного света. Ее волосы, того же лунно-бледного оттенка, что и мои, извивались, живя своей собственной жизнью.

— Ты мертва, — сказала я, хотя в этом месте слово не имело особого значения.

— Мертва, жива — такие ограниченные понятия. — Она сделала жест, и я увидела правду, написанную в движении ее рук. — Я — память. Я — родословная. Я — проклятие, пытающееся завершить себя через тебя.

Шрамы на моем горле запульсировали: Ису все еще пытался защитить меня от манипуляций леса. Ее фигура дрогнула, но я мягко провела по выпуклым линиям на шее. Дай мне выслушать ее. Шрамы затихли, но выжидали, внимательно наблюдая.

Лес вокруг нас изменился, показывая мне видения сквозь время. Моя бабушка, произносящая слова, которые обращались к сердцу дикого леса. Моя прабабушка, приносящая жертвы духам в обмен на силу для борьбы с захватчиками. Дальше и дальше, цепь женщин, которые заключали сделки с тьмой, пока тьма не стала их кровью. Женщина передо мной была моей матерью, но она была также и каждой женщиной, что была до нее. Цепь памяти и бремени, уходящая в начало всех нас.

— Расскажи мне. — Слова вырвались отчасти как шипение, отчасти как мольба. — Расскажи мне, что ты сделала.

Она взмахнула рукой, и туман принял форму образов. Я увидела круг женщин, обнаженных под кровавой луной, стоящих вокруг камней, которые выглядели свежевысеченными.

— Римляне сжигали священные рощи. Засыпали солью ритуальные земли. Убивали наших друидов. — Изображение изменилось, показывая легионы, марширующие через леса, которые увядали от их шагов. — Мы были в отчаянии. И тогда мы воззвали к сердцу леса, и он позволил нам проникнуть в пространства между — в пустоту, где обитали древнейшие духи. Мы назвали их истинными именами и предложили им якоря из плоти в нашем мире.

— Стражей.

— Тогда они не были стражами. Они были… голодом. Воплощением чистого аппетита. Паук, плетущий реальность. Змея, глотающая солнца. Волк, бегущий между мирами. — Она содрогнулась, ужас этих древних сил был осязаем. — Мы предложили им человеческие сосуды в обмен на защиту земли. Они согласились.

Туман рассеялся, и я снова увидела их: тринадцать жриц и стоячие камни. А затем, в центре, связанного мужчину с кляпом во рту и лицом, которое я знала. Тогда он был человеком, но темные волосы, падавшие ему на лицо, не могли скрыть резкую линию подбородка и черты, которые запали мне в сердце. Его глаза были расширены от страха. Возможно, сейчас он и был монстром, но тогда он был просто человеком, лишенным выбора.

Он бился в путах, когда приблизилась жрица. На ней была мантия, закрывавшая голову, и маска из оленьего черепа, рога которого устремлялись к небу. Она вытянула руку и полоснула по ладони, пока кровь не закапала на лесную подстилку. Она провела этой темной жидкостью по его груди, рисуя спирали, прежде чем отступить к своим сестрам.

Их песнопение возвысилось, резонируя с аккордами, взывавшими к потустороннему миру, в то время как земля раскололась, и сквозь нее, словно рука смерти, прорвался темный туман. У него не было истинной формы — лишь дух чистого аппетита. Он извивался и тянулся отростками во все стороны, пока не обнаружил свою добычу.

— Ты ищешь плоть, — заговорила она на древнем языке, и в ее голосе звучала сила, сотрясавшая деревья. — Мы предлагаем якоря. Возьми этот сосуд, будь привязан к смертной форме, но знай: как даем мы, так должен и ты. Кровь за кровь, яд за яд.

Дух сопротивлялся, пока она не провела ритуальным клинком по своей ладони, позволив крови капнуть на губы мужчины, который станет Ису. Обмен был скреплен: дух втек в плоть, крича, когда бесконечный голод оказался сжат в конечную форму.

Туман показал новые ужасы: духи захватывали своих первых носителей, превращая их в существ, не бывших ни людьми, ни зверьми. Деревни пустели, когда люди спасались бегством. Сам лес начал меняться, становясь все более странным и голодным с каждой уходящей сменой времен года.

— Мы призвали их, а затем осознали свое безрассудство. — В ее смехе звучала горечь. — Стражи были слишком могущественны. Мы думали, что сможем контролировать то, что контролировать нельзя. Такие же высокомерные, как и те римляне, с которыми мы сражались.

— Мы выигрывали битвы с нашими врагами, но духи… они хотели большего. Всегда большего. Они начали забирать всех, кто входил в их владения, друзей или врагов. Создавали армии трансформированных людей, чтобы распространять свое влияние.

— И тогда вы их прокляли.

— Мы их связали, — последовала резкая поправка. — Тринадцать жриц, по одной на каждую луну в году. Мы вырезали ограничения в самой их сути. Могут только удерживать территорию, но никогда не расширять ее. Могут трансформировать только тех, чей дух того желает.

Я подумала об Ису в его роще, древнем, терпеливом и неспособном уйти. О женщине-волчице, говорившей о территориальных границах. О том, как я сама по своей воле вошла в лес.

— Но у магии есть своя воля, — продолжила моя мать. — Созданные нами оковы… они изменили и нас. Каждая жрица, принимавшая в этом участие, несла в своей крови метку. Наших дочерей будет тянуть к духам. Они будут жаждать чего-то за пределами человеческой жизни. Будут в долгу перед лесом, который помог нам открыть дверь.

Дух передо мной обрел плотность, лицо моей матери стало тем, которое я так хорошо помнила.

— Я тоже это чувствовала, но потом все изменилось. Они поработили меня, украли из моей рощи и лишили всего священного. У меня не осталось сил. — Она протянула руку, чтобы коснуться моей щеки. — Но потом у меня появилась ты. Мой свет во тьме, и на несколько лет я стала счастливой. Я бы прожила все это снова, лишь бы еще раз обнять тебя.

Она протянула руку к моему лицу, но я почувствовала лишь холодный поцелуй тумана.

— Я использовала те крохи власти, что у меня оставались, чтобы убедить твоего отца удочерить тебя. Я хотела спрятать тебя от проклятия, которое жило в моей крови. Я хотела спасти тебя от монстров из моего прошлого, а не отдавать новым. Я потерпела неудачу и в том, и в другом. Прости меня, моя дочь.

— Ты не хотела, чтобы я стала женой римлянина?

— Я хотела уберечь тебя. Я была эгоисткой. Я хотела, чтобы ты была человеком, каким стала я. Но проклятия не могут заканчиваться в тенях. Они могут закончиться только в крови.

На ее щеках заблестел свет — раскаяние призрака.

— Вместо этого моя собственная гордыня привела тебя по пути прямо к человеческому монстру.

— Его жестокость привела меня прямо к Ису.

— Ирония проклятия. А возможно, и его изначальный замысел. — Она начала растворяться по краям, и я попыталась схватить ее. Моя рука прошла сквозь нее, и в ее улыбке была печаль, знакомая всем матерям.

— Кем я становлюсь?

— Тем, кем тебе всегда было суждено быть. Змеей, пожирающей собственный хвост, циклом, который завершает сам себя. — Ее фигура начала меркнуть. — Но знай: когда ты поглотишь того, кто тебя сломил, ты обретешь не только силу. Ты обретешь память. Каждой женщины, что была до тебя, каждой заключенной сделки, каждой уплаченной ужасной цены. Всю тяжесть выборов нашей родословной.

— А если я откажусь?

В уголках ее глаз собрались морщинки.

— Ты будешь жить вечно неполной, голодной до чего-то, чему так и не сможешь дать имя. Мы не можем сбежать от того, кто мы есть, любовь моя. Мы можем лишь выбрать, как это принять.

Я проснулась, жадно хватая ртом воздух, на лесной подстилке: чешуя, переливающаяся в лунном свете, теперь покрывала большую часть моей кожи.

Вокруг меня лес выжидал. Я чувствовала его внимание, как тяжесть на своей коже. Он ждал, чтобы увидеть, принесут ли плоды планы, вынашиваемые столетиями.

Мои пальцы впились в мягкую землю, под ногти забилась темная почва. Лес думал использовать меня как еще одно оружие в своей мести против расползающегося владычества Рима. Но, стоя там на коленях и чувствуя пульс земли под ладонями, я поняла, что правда гораздо проще: я отвечу ему тем же.

Каждый шрам, который Тиберий вырезал на моей плоти, каждая ночь, когда его люди держали меня, пока он смотрел, каждое мгновение, когда они заставляли меня верить, что я ничто — все это выкристаллизовалось в голод настолько чистый, что по сравнению с ним моя змеиная природа казалась кроткой. Они пытались меня сломить. Вместо этого они выковали нечто бесконечно более опасное. То, что начиналось как план леса, станет моим оружием, а его сила — инструментом моей мести.

Лес пытался манипулировать мной с помощью древней магии и долга предков, считая меня лишь очередной пешкой в своей войне. Но я заберу эту самую силу и направлю ее на месть, которая всегда горела в моем сердце ярче всего. Пусть древняя магия течет сквозь меня — я направлю каждую ее каплю на расплату, которую заслужил мой бывший муж.

Я поднялась — движение, среднее между вставанием и разворачиванием колец — и глубоко вдохнула. Воздух имел вкус крови, вкус давно предсказанных перемен. Где-то на юге, на вилле, которая была моим адом, ждала последняя часть моего становления.